Николая Цискаридзе часто расспрашивают о том, как он был принят в труппу Большого театра. И он с юмором рассказывает все время одну историю: подошел выпускной экзамен в Московской академии хореографии, он, как и все, танцевал свой номер; председателем был Григорович, который, посмотрев, сказал коротко и ясно: грузину пять и взять в театр.
Самое интересное, что все это правда. Я всегда очень любил рассмотреть в молодых, еще не оперившихся, ничего не успевших сделать, некое их творческое будущее. Кто кем станет?
Тогда, на том школьном экзамене, еще не зная, как правильно произносить его фамилию, я сразу увидел талант этого мальчика и понял, что его нужно брать в Большой театр. Так и случилось.
Николай Цискаридзе очень не похож на других — и своими уникальными физическими данными, и своей особой пластикой, по-восточному изысканной и мягкой. Но смысл любого артистического роста в том, чтобы врожденные данные обратить в предмет искусства, природу физическую сделать образной природой. В том, чтобы из «материала» обратиться в живой, волнующий сценический феномен.
Итак, он был принят в труппу Большого театра, и можно было внимательней к нему присмотреться.
Он вошел в небольшую партию Конферансье в «Золотом веке», и сделал это замечательно — остро, емко, виртуозно. И это меня навело на мысль, чтобы он приготовил нечто большее. Меркуцио! Да, именно эту партию-роль. Вскоре подошли очередные гастроли в Лондоне, и там можно было как раз показаться. Его английский дебют в Меркуцио прошел великолепно, в английских рецензиях о нем писали совершенно изумительно. И уже после этой работы, когда Николай пришел ко мне с вечным актерским вопросом: «Что делать дальше?» — я ответил: «Все, что ты хочешь!»
Собственно, на этом мы расстались. Я на какое-то время ушел из театра и его не видел. Но, можно сказать, слышал о нем, его имя начинало завоевывать балетный мир. Убедиться в том, что это не случайно, я смог в Тбилиси, где он танцевал «Щелкунчик» — мемориальный спектакль в честь 90-летия художника Симона Вирсаладзе. Я был восхищен его Принцем. Какие успехи были им сделаны! Не просто карьерные, но успехи в развитии творческой личности, что так всегда важно. Ведь мы говорим о чем-то большем, нежели просто об овладении актерскими навыками. Ими можно обрасти по уши и не сдвинуться никуда в направлении интеллекта, чувства, мышления, отношения к роли. И отношения к самой Жизни.
Тогда я подумал, что на него нужно специально ставить спектакли, его яркая индивидуальность, которая обратила всеобщее внимание в школьные годы, и на раскрытие которой я надеялся, уже заявила себя — она данность.
В театре это было осознано сразу. Он быстро ввелся почти во все балеты классического репертуара, что совершенно естественно. Но в нем жило стремление к полной отмене понятия амплуа, и мы вскоре встретились в совместной работе, где это стало возможным.
Я вернулся в Большой театр для постановки новой редакции «Лебединого озера». И Николай Цискаридзе, к тому времени истинный премьер, танцевал там сначала Злого гения, а затем Принца Зигфрида. Дьявол-искуситель боролся с благородством и высокой любовью. И — наоборот.
Его привлекала эта смена состояний, смена внутренних задач и, соответственно, пластического облика. В нем не было сложной борьбы, но была артистическая устремленность к результату. Он словно хотел измерить свои творческие возможности на их подъеме.
Та же контрастная смена сущностей, видимо, волновала его в «Спящей красавице» при переходе от Голубой птицы к Принцу Дезире и за ними — к фее Карабос. Затем последовали еще две наши совместные работы: «Легенда о любви» и «Раймонда», которые я после перерыва возобновлял в Большом театре. И опять два совершенно разных персонажа.
Он был очень хорошим Ферхадом, — вот где пригодился восток, который бродил у него в крови, окрашивая его пластику и внутреннее понимание роли. Но он был и прекрасным Жаном де Бриеном, рыцарем из другой легенды.
Сегодня имя Николая Цискаридзе, что называется, у всех на устах.
Я нисколько не удивлен — помимо его заслуг перед танцем, открывается и то обстоятельство, что человек он интересный. Он вовлечен в жизненный поток, он его комментирует, спорит, он позиционирует себя относительно многих его сторон и тенденций. Он выражает некие объективные вещи и в профессиональном цехе, в культуре недавнего прошлого и в современной, он защищает ее великие ценности.
В нем просыпается неэгоистическое стремление к сбережению всего того, чем мы обладаем по праву наследников. Он ощущает свою связь с огромным миром русского балета и стремится этот мир сохранить.
Я хочу, чтобы он еще долго оставался в балетном строю и сберег в себе эти благородные устремления.
