– Николай, ты был успешный, на пике формы своей. Вот расскажи, что было причиной той травмы в Париже?
– Ты знаешь, это была случайность. У меня низкий болевой порог. И из-за того, что у меня мышцы были очень сильные, я танцевал, и коленная чашечка держалась мышцами. И во время репетиции я поскользнулся на сцене. Не вперед и не назад ногой, а в сторону. И мышца, для которой если бы я поскользнулся вперед или назад, которая бы сразу схватила мое колено – и для нее это стандартная нагрузка, она не среагировала, потому что в сторону нога проехала, и у меня вылетела чашка. Я упал, очень неудачно, пока я падал, я порвал все мышцы, все связки вокруг колена.
Меня лечили в Биаррице, есть такой центр, может, ты о нем слышала, по восстановлению спортсменов высшей лиги. Там лечился даже Роналду.
У нас был час гимнастики. И вся та группа, в которой я был, там были в основном футболисты ребята.
– Бедные, им сложно было, наверное…
– Их растягивали, они плакали, а мне давали отдельное задание такое специальное, и вдруг в какой-то момент один из футболистов, таких более активных, который любил общаться, он говорит тренеру: а почему вы Николя никогда не растягиваете? Тренер улыбнулся и сказал: а ему это не надо. Тот говорит, да ладно. А им реально, их когда тянут, у них слезы текут.
– Ну, что ты, конечно.
– И этот тренер мне говорит, Николя, давай мы их… Ребят, только вы учтите, вы расстроитесь. Я вам сейчас покажу, как он может. И он мне говорит: Ну, ложись на спину. Я лег и он мне поднимает ногу к плечу, и все футболисты, которые смотрели, они сказали «Ой» и схватились за причинное место. Это было так смешно.
– Я это знаю, потому что у меня папа футболист. Знаешь, как он завязывал шнурки? Он никогда не нагибался. Для футболистов ты не представляешь, как это сложно.
Можно сказать, что именно благодаря травме ты оказался в мюзикле?
– Да, конечно.
– Все что ни делается, все к лучшему. Зато у тебя была возможность попробовать себя в каком-то другом качестве. Расскажи, как ты попал в мюзикл?
– Я пришел на премьеру мюзикла «12 стульев» и встретил продюсеров «Нотр-Дам», к тому моменту Катерину Гечмен-Вальдек и Александра Вайнштейна. Я говорю им, а вы что, будете делать «Ромео и Джульетту»? Они говорят, да. Я говорю, это мой любимый мюзикл, а я действительно видел его в Париже, это очень хороший мюзикл, я говорю – как жалко, что я не умею петь, у меня сейчас есть много времени, я бы пришел к вам на кастинг.
Катя на меня вот так смотрит, ты что, серьезно? Я говорю, да. Она говорит, там есть роль без слов, правда, ее всегда исполняла женщина, но для тебя мы сделаем исключение, будешь исполнять ты.
Это роль Смерти, а в русском переводе это была Судьба. Какая разница – мужчина, женщина. Главное, в белом и все.
И вот они со мной договорились. И когда я лежал в Биаррице, уже мне делали операцию и т.д., я знал гипотетически, что я выйду на сцену в другом амплуа, что пока я не могу прыгать, я буду заниматься другим.
И представь себе, сцена, на которой находится много народа, молодых парней, которым абсолютно наплевать, что ты народный артист, что ты легенда, они все молодые и они все поют. У них у всех еще в ухе наушник, где звучит фонограмма, они должны слышать себя, что они поют.
А я же привык, что на сцене все молчат. А тут рядом с тобой стоит кто-то и каждую секунду орет: «Ааааааа» на полную-полную громкость. А тебе еще кто-то кричит в ухо: первые минуты я отпрыгивал, но потом привык.
И когда настал мой первый спектакль уже в Большом театре, когда я вернулся в балет, я настолько привык, что рядом со мной кто-то кричит и все время подзвучка на сцене стоит со всех сторон, что мне показалось: ой, а почему так тихо играет оркестр? Почему так тихо играет музыка?
Из разговора с Алиной Кабаевой (продолжение следует)
