– Николай Максимович, жалели ли вы о чем-то не сделанном или наоборот – что вы сделали, но зря? – Есть такая сказка у Оскара Уайльда, которая заканчивается словами, что в жизни каждого человека есть две трагедии: одна трагедия, когда несбыточная мечта не исполняется, а вторая трагедия – когда эта мечта исполняется. Я за то, чтобы переживать вторую трагедию, чтобы мечта исполнялась. Пусть исполнится эта мечта, а ты потом переживаешь, зачем ты это попробовал, чем ты всю жизнь будешь ныть с осознанием того, почему ты этого не сделал. Вот я своим ученикам, тем детям, к которым я имею отношение, когда мне приходится принимать решения, – я всегда позволяю сделать глупость. Я знаю, что этот человек очень сильно «поскользнется» и «ударится», я предупреждаю, но не останавливаю. Потому что знаю одно, что пока ребенок не «ударится», он не будет знать, что здесь набивается синяк. Это то, о чем я уже не раз говорил, что свой пуд соли надо съесть. Это опыт. Другое дело, что надо очень быстро оказаться рядом и в зависимости от ситуации протянуть руку, показать, что ты существуешь, вдруг эта рука и не нужна, но рядом надо быть. Очень часто человеку нужно просто знать, что он интересен, что он не одинок, что его вытащат. Я с одним из своих учеников полтора года терпел какой-то ад, капризы… Пубертатный период и пошли романы. Но последние полгода учебы он работал так здорово, он меня очень радовал, очень хорошо работал, умница. Я не могу нарадоваться на его успехи. Но те полтора года, которые я перенес, человек, который его очень любит, но никак не мог исправить его поведение, не в балетном классе, а поведение вообще. Мне приходилось выселять его из интерната, приходилось вызывать родителей, но это надо было прожить, надо было вытерпеть. И я могу сказать точно: если бы не хватило моего терпения, неизвестно, чем бы это закончилось. – А были такие ученики, которые ушли из профессии – и вы жалели, что они ушли? Или все, кто с вами работал, так и остались преданными балету? – Те, которые конкретно у меня учились, они из балета не ушли, пока еще никто. А некоторые лучше бы ушли, когда я смотрю, что они делают. И это не потому, что я такой сноб.
Почему я закончил вовремя, наверное, никто как я день в день не закончил, таких нет примеров. Чтобы человек с такой карьерой, с такими возможностями позволил себе так поступить. Я на себя смотрел, и если мне не нравилось, то мне становилось плохо. И не то что я должен себе аплодировать, но я должен был понимать, что зритель Николай Цискаридзе не выругается, а я очень злой зритель. Я каждый свой спектакль записывал, потом смотрел и думал, что пора «сматывать удочки» и бежать. Вот этот момент очень важный. Нельзя с этим заигрываться. – Вы к себе очень критично относитесь, а своим ученикам тоже говорите честно, что «лучше бы тебе не танцевать»? – А как же… Я сразу говорю. Очень многие на меня обижаются, кто-то считает, что я сволочь, но я все время прав. Они потом, спустя какое-то время, мне говорят, что я был прав.
Просто я иногда говорю, что это не твое амплуа, не лезь. Понимаете, колоратура не может петь басом, она сорвет голос, то же самое и здесь. Сколько бы человек ни лез бы не в свой репертуар, он дальше будет резать ахилл, колено, спину и так далее.
Ну да, вышел ты три раза, посмешил народ, ну мама пришла и принесла тебе цветы, папа всем показывал твои фотографии и говорил, что ты в таком то театре что-то там исполнил. И что? А ты потом лечишься.
