– Николай, а с чего для вас в начале девяностых начался Большой театр?
– Для меня Большой театр – это прежде всего созвездие величайших мастеров. И это касается не только моих педагогов легендарных. Конечно, без них ничего никогда бы не вышло. Но это тот коллектив уникальных мастеров, в руки которых я попал.
Это и концертмейстеры, которые играли репетиции. Это и гримеры, которые готовили к спектаклю. Это и закройщики, костюмеры, портные. Люди, которые работали на сцене бутафорами. Режиссеры, ведущие спектакль.
Многие из них просто неизвестны, они не видны. Ты просто попадал в машину к величайшим профессионалам.
– А момент, когда эта мечта перестала быть мечтой, а стала реальностью?
– Когда Григорович произнес: грузину «пять» и взять в театр. Все. Было понятно, что я принят в театр, просто никто не понимал, в каком качестве я принят, потому что всего десять мест было.
И эти десять мест уже были заняты в основном по блату. А когда Григорович сказал свое слово, ему стали объяснять, что мест нет, он просто как Сталин в этот момент мое имя вписал номером один. Я стал одиннадцатым.
И когда перепечатывали этот список, то он начинается с Цискаридзе, а потом уже все по алфавиту. И никто не посмел перепечатать по-другому, потому что рукой Григоровича было вписано. Понимаете?
– Но за этот росчерк Григоровича вам пришлось потом платить. Вам мстили.
– Мне мстили сразу. Просто Юрий Николаевич – понимаете, в чем дело, – он очень редко на кого вот так точечно обращал внимание. Конечно, меня зачислили в кордебалет, и я выходил так на сцену три года.
Если были в спектаклях какие-то роли, где надо ползти, нести, сидеть, стоять – я это все делал. Плюс я еще танцевал обязательно массовые танцы все эти три года.
Так как ему не приходило в голову поинтересоваться: а Цискаридзе вы подняли в окладе? Всех поднимали, кроме меня. И меня уже подняли в положении только при Васильеве.
Это я сейчас, дурак, понимаю, что если бы тогда за выход платили как сейчас, – я был бы миллионером. А я за сто рублей делал все за всех, потому что я был всегда ничейный. Я не принадлежал никакому клану.
Я был ребенок, который пришел в театр и сказал – здравствуйте, я буду у вас здесь главным. Все. И так случилось.
