– Николай Максимович, я с большим трудом нашел и с огромным удовольствием прочитал вашу книгу «Полёта вольное упорство…». Мне было очень интересно читать про становление, про Тбилиси, про путь педагогов, про Уланову – это было безумно интересно.
Начинаю читать партнеров, вы о них рассказываете, но и они о вас, – и я был поражен, что все сначала вас не любят. Каждый объясняет, что это был сложный путь взаимоотношений с Цискаридзе: от полного неприятия сначала до абсолютной любви потом. Почему так?
– Я думаю, что это потому, что в балете очень явно видна твоя «ступенька». А благодаря физическим способностям я зашел и встал на самую верхнюю – и никогда оттуда не спускался. Это не моя заслуга – это способности, ничего к этому я не прилагал, я сразу был лучше всех. Понимаете, вот ребенок играл во дворе, был обыкновенным, а зашел в балетный зал и все.
Все ходят по каким-то дополнительным занятиям, растяжкам, а я стою, смотрю на это, смеюсь и у меня все равно лучше всех. Вот этот был момент.
Второй момент, например, когда я готовил Меркуцио, это была первая моя роль серьезная, и я пошел в театральную библиотеку на Страстном бульваре, читал какие-то книги, выписывал, тогда же не было интернета. И вот я с этой тетрадкой, с психологическим подходом к роли, разбором такого-то автора, другого автора. А мне все говорили: «Прыгни и пробеги, чего ты тут…». А я пришел в театр за ролями, я не пришел как они.
И потом, когда я чуть-чуть «оперился», то, конечно, любой человек, попадавший со мной в мизансцену, – был невезучим. Потому что я заставлял делать так, как надо, я мог остановить все и сказать, что пока не повесят кулису, как это должно быть, то я не выйду. И то, что написано у Раневской, что она требовала вымыть сцену. Все это было.
