С Николаем Цискаридзе мне никогда не бывает скучно, что в дружбе очень важно. Мы особенно сблизились в тот период, когда он восстанавливался после тяжелой травмы, и я видел, как мужественно он выходил из этой ситуации, не желая преждевременно заканчивать свою карьеру. Я помню, как он часами сидел на растяжках и постоянно тренировал онемевшую ногу. Мы никогда с ним об этом не говорили, но я хорошо представлял себе, что он испытывал.
Вскоре ему предстояло вернуться на сцену и сделать свой знаменитый прыжок в «Пиковой даме». Там есть такое место, где Германн с разбега в jeté перелетает кровать. И это мне напомнило историю про Сару Бернар, когда та играла в спектакле, будучи уже немолодой женщиной, и должна была по роли произнести фразу «Мне минуло шестнадцать лет» или что-то в этом духе. А она была уже далеко не молода, и весь зал ждал этого момента. И вот, в полной тишине, она повернулась в профиль, и все вдруг увидели, как у нее разгладились морщины, вытянулась шея, заблестели глаза, и звенящим молодым голосом она произнесла эту фразу, а зал взорвался аплодисментами.
Я помню ощущение тишины в зале в ожидании прыжка Цискаридзе. Я представляю себе его состояние, когда сердце находится совершенно не в том месте, где дÓлжно, а как встревоженная птица отзывается где-то в горле. В висках стучит, холодеют конечности… Он разбежался и прыгнул, и зал взорвался аплодисментами. Он тогда себя победил. Это был подвиг.
Еще до того, как мы познакомились с Колей, я им восхищался, потому что он рожден для балета. Есть люди, которые хорошо научены. Они прекрасно ориентируются в пространстве, обладают замечательной школой, великолепным прыжком и превосходными движениями, но Цискаридзе — это человек, действительно рожденный для балета. Каждое его движение, один его выход царский… В Париже я был свидетелем того, как одно лишь появление Цискаридзе на сцене вызывает восторг. Особенно, когда он в белом. Выходит Аполлон и сразу завораживает!
Очень часто бывает так, что в движении того или иного танцовщика ты не чувствуешь мысль, не чувствуешь, что за эмоцию он хочет передать, и тогда получается упражнение и все. Нет главного — содержания, глубины, идеи и чувства. А у Цискаридзе все это есть, он этим награжден сполна. Плюс ко всему он очень музыкален. Музыка живет в нем всегда.
Недостаточно знать историю балета, сценографию, помнить рисунок роли и уметь анализировать. Это все замечательный фундамент. Но склонность к анализу порой приводит к тому, что получается выхолощенное творчество, чего у Коли никогда не было. Он человек, способный к полету, порыву. Им в большей степени движет интуиция, чем рацио. Притом, что он может подробно проанализировать и свою роль, и эпоху, и историю костюма, и историю создания балета, что тоже немаловажно. Это как в любом творчестве, музыкальном в частности, — обо всем этом нужно знать и думать. Небесполезно также знать, что создатель читал, чем жил и что на него влияло. Но при этом все равно исполнитель говорит своим собственным голосом. И о Цискаридзе с очевидностью можно сказать, что он — яркая индивидуальность. Еще могу добавить, что, так же, как жест актера — продолжение мысли, так и жест танцовщика должен быть продолжением музыки и продолжением образа. У Коли нет точек в тех местах, где они не нужны.
Поэтому я согласился, когда он попросил, чтобы Национальный оркестр России принял участие в его бенефисе, который проходил в театре Станиславского.
Это была не первая моя встреча с балетом. У меня прежде были концерты с солистами Мариинского и Большого театров. Я также дружу с Борисом Эйфманом, видел много его спектаклей, и мы с ним вместе ставили «Реквием» Моцарта.
Меня многие вещи всегда смущали, особенно когда я стал дирижировать, скажем, те же сюиты Чайковского. В балете музыка очень часто существует отдельно, а балет — отдельно. Это происходит потому, что здесь надо встать, тут — прочувствовать арабеск, тут — понять, где большой батман, и так далее. И музыка от этого страдает. И это при том, что музыка многих балетов так хороша, что она и без танца слушается превосходно. Я немножко боялся, что Коля тоже будет просить: здесь подожди, здесь потяни, здесь я делаю фуэте. Но он мне сразу сказал: «Я тебя очень прошу, не думай обо мне. Дирижируй, как ты чувствуешь». Я так и сделал и получил от вечера огромное удовольствие.
Владимир Спиваков (2010г.)
