Я обратил на нее внимание, когда учился на первом курсе училища, а она была еще в четвертом или пятом классе. Все восхищались тогда другой ее одноклассницей, а мне Маша почему-то нравилась больше. Она была совсем маленькая. Даже не бэмби, не олененок… такая несуразная, но очень обаятельная! Но при этом не просто послушная — «золотая»! Впервые мы с ней вышли на сцену в «Шопениане», когда она училась на первом курсе, и в тот же год приготовили Классическое па-де-де на музыку А. Адана. А в год, когда она выпускалась, станцевали сюиту из «Щелкунчика» и «Гран па классик» на музыку Д. Ф. Э. Обера.
Поскольку мы много вместе танцевали, нам не требовалось большого количества репетиций, и поэтому во время ее выпускных концертов директор училища Софья Николаевна Головкина спокойно позволила мне уехать на гастроли, зная, что я возвращаюсь прямо в день выступления.
Я прилетел в Москву, заблаговременно пришел на сцену, чтобы повторить кое-какие элементы, и моим глазам открылась странная картина. Стоит Маша посреди сцены, просто стоит и не двигается. Идет антракт, а она застыла и не сходит с места. Я ей начинаю что-то говорить, она что-то делает — и снова ни на что не реагирует. Я ей говорю: «Мань, ты что, обалдела? Сейчас танцевать, приди в себя!»
И тут ко мне подходит один из педагогов и говорит: «Коль, у нее сегодня умер папа». Поскольку я тоже бывал в подобной ситуации и понимал, что до выхода на сцену остались мгновения, нужно было срочно что-то делать. Я отвел Машу в сторону и от безвыходности стал что есть мочи кричать на нее, чтобы вывести из шока. Это подействовало. Мы станцевали, а как только ушли в кулисы, я крепко обнял ее, стал целовать, и она разрыдалась у меня на груди.
Потом был Московский конкурс, где мы оба участвовали. Несмотря на то что она выиграла этот конкурс и получила золотую медаль, балетные критики, испытывавшие неприязнь к Машиному педагогу Головкиной и желавшие ее уязвить, писали о Маше всякие гадости. Когда же Маша пришла в театр, отношение критиков к ней кардинально изменилось, но в тот злополучный июнь ей очень от них досталось. Конечно, она очень переживала из-за несправедливых обвинений, тем более в такой сложный для себя период. Но держалась и виду не показывала, хотя я прекрасно понимал, что творится в ее душе. В таких расстроенных чувствах мы поехали на длительные гастроли с училищем в Японию.
Мы провели там почти два месяца, и все это время я как мог старался Машу отвлечь. Ей было восемнадцать, и она тяжело переживала смерть отца, к которому была очень привязана. В тот период мы с ней буквально сроднились, много времени проводили вместе и много работали.
Когда мы вернулись, ее приняли в труппу Большого театра, и она получила первые роли — сначала разные вариации, а потом и Мирту в васильевской редакции «Жизели». А весной 1999 года в Большом театре начались репетиции «Симфонии до мажор» Джорджа Баланчина. По мнению хореографа, самая сложная мужская партия в этом балете — партия в третьей части, и ее отдали мне. Но для того чтобы вся эта часть прозвучала достойно, танцовщику должна аккомпанировать технически сильная балерина, так как весь танец поставлен на синхронном зеркальном исполнении разных комбинаций.
Прекрасно зная технические возможности нашей труппы, я понимал, что Маша буквально создана для этой партии. Я пришел к Алексею Фадеечеву, который в то время был художественным руководителем балета Большого театра, и говорю: «Леш, дай мне в партнерши Александрову». — «Она не станцует». — «Ну, дай хотя бы попробовать!» И мы с ней вдвоем выучили по видеокассете свою часть, показали работу моему педагогу Николаю Борисовичу Фадеечеву, а когда к нам пришла педагог-репетитор Татьяна Терехова, ответственная за этот балет, у нас все было почти готово. Она посмотрела, одобрила, и Машу утвердили на роль.
Маша необычайно способный человек. Я не сомневался в том, что она справится с этим материалом. И в этом «До мажоре» Маша «выстрелила» так, что после ей сразу начали давать разные роли. Мне приятно, что почти во все классические балеты вводил ее я.
В какой-то момент у театра возникла необходимость подготовить второй состав исполнителей к балету «Пиковая дама», и я предложил ввести Машу на роль Графини. Прекрасно зная ее творческий потенциал, я понимал, что такая возрастная роль будет ей интересна. Но все осложнялось тем, что в этом случае я работал с ней уже не только как партнер, но и как репетитор. Я оставил костяк роли, который создал Ролан Пети, ничего в нем не меняя, но слегка изменил кое-какие акценты, которые Илзе невероятно шли, а Маше никак не могли подойти. По моему мнению, роль у нее получилась великолепно.
У Маши есть потрясающая природная черта — она заметная, яркая на сцене, ее всегда будет видно. Меня единственное что страшило — это то, что она по виду гораздо более хрупкая, чем я. Она меньше меня ростом. А в черном вообще такая худенькая! И чтобы на моем фоне не казаться маленькой, ей нужно было за счет пластики себя словно все время увеличивать.
То, что она вообще на это решилась в столь раннем возрасте, свидетельствует еще и о том, что Маша очень умна. Отказаться от такой роли было бы большой глупостью. Для балерины это карт-бланш!
