
– Николай Максимович, в одном из интервью вы сказали, что есть партии, за которые вы не будете браться. Скажите, пожалуйста, что это за партии?
– Ну, я не был героическим арт-танцовщиком. У меня нет, к сожалению, так скажем, в координации ничего такого. Я не мог, например, танцевать Спартака. Ну, не мое это вообще просто. Это было бы смешно.
Потом, например, когда Эйфман хотел на меня сделать русский Гамлет. Это о Павле Первом. Я несколько раз репетиции провел, потом взял портрет Павла Первого, принес, положил рядом с собой, сказал: «Борис Яковлевич, вот найдите хотя бы одну черту общую у этих людей».

Там еще балет так был поставлен, что он немножко такой забитый. Там есть момент, когда мама этого Павла с мужчиной, а Павел в это время под троном прячется. Да я этот трон надел бы на голову и маме, и тому человеку, с кем она там!
Понимаете, у меня совсем иной характер. Конечно, можно и это сыграть, но у меня ущербности не было. А я ему посоветовал артиста, у которого просто… Ему это безумно подходило. И парень прозвучал.

Я не хотел никогда обманывать зрителя и себя, естественно, тоже.
Понимаете, когда вы не получаете удовольствия, зритель никогда не получит удовольствия. Никогда! Можно, конечно, изобразить «А-а-ах! Как мне хорошо с тобой!», но нет! Не на сцене.
– А вот про Бориса Эйфмана. Как вы относитесь к тому, что в классическом танце достаточно много акробатики?

– Так это не только в его постановках. Вообще с начала ХХ века в балетный театр пришло много элементов из цирка. Потом это очень много принесло постановок, где дуэтный танец развился.
В XIX веке не существовало вообще никаких поддержек. Если вам рассказывают про аутентичность в балете, и вы видите, что дяденька поднял тетю чуть-чуть выше пупа, знайте – врут вам. Потому что, во-первых, костюмы были пошиты так, что невозможно было руки поднять, на плечо ее нельзя было посадить, потому что мало того, что нижняя часть у партнерши была не маленькая, вокруг нее еще тюля было много. Да она не влезет на плечо с такими габаритами и с этим тюлем! Ну и так далее, так далее, так далее.

Я не против этого, когда это оправдано. Ведь что такое хореография? Это передача, прежде всего, эмоций. Ну а эмоции иногда зашкаливают.
В «Кармен» были позы, которые… Тогда была цензура. И у Майи Михайловны в книге это очень подробно описано. Ведь цензура требовала, чтобы эти поддержки были отменены. Ноги в шпагат открывать было нельзя. Надо было мотивировать, как это влияло на идейно-партийную линию. Балет нельзя было ставить о развратной девке империализма. Все очень сложно.
Вы что думаете, Шостаковичу было легко написать «Леди Макбет Мценского уезда»? Почитайте, что о нем писали. Как они это принимали. Несчастные люди.
Но, с другой стороны, в этом сопротивлении рождались шедевры. А сейчас, когда можно все… в принципе, с первой ноты можно показать все и во всех вариантах. Нот нет, не пошло.







