По советскому телевидению, именно тбилисскому. У нас было три канала в Тбилиси – два московских и один тбилисский. Иногда Ереван показывал. Вот по тбилисскому каналу по разнарядке, наверное, два раза в месяц должен был показываться балет. И грузины что делали, один раз показывали Вахтанга Чабукиани, вторые две недели Майю Плисецкую. Я эти два фильма знаю наизусть. Я могу их озвучить…
– Некоторое время назад у меня в гостях была замечательная Ксения Львовна Рябинкина, которая выражала тебе слова благодарности и восторга. Ксения Львовна не знала, что ты услышишь ее слова когда-то. Она задала вопрос, «пятерка лучших в балете». Ответ был такой: Асаф Мессерер, Лавровский, Марис Лиепа, Гедиминас Таранда и, конечно, Николай Цискаридзе. Вот, что она на это сказала:
«Цискаридзе вообще технически, наверное, самый сильный из них из всех. Потому что еще и техника возросла за эти годы. Он безусловно великий танцовщик, но я думаю, что просто в эту плеяду он не входит, просто потому что он моложе значительно».
– Для меня это большой сюрприз.
– Я тоже знал, что для тебя это будет неожиданно услышать.
– Сестра Ксении Львовны Рябинкиной, Елена Львовна Рябинкина, вела наших девочек в том классе, в котором я учился. И так сложилась жизнь, что Ксению Львовну я видел всего один раз в жизни. Я в театре ее, естественно, не застал, в кино только видел. Она же и Царевна Лебедь, и много где играла. И когда мы встретились, меня ей представили, потому как бы, если бы это была Елена Львовна, мне было бы приятно, но все-таки это родной такой человек, а то, что Ксения Львовна так говорит, мне очень приятно, потому что не так часто общался с человеком.
– А твоя пятерка какая?
– В балете? За какой период смотря. Или сейчас?
– Давай за период рожденных в СССР возьмем.
– За период рожденных в СССР, если из мужчин говорить, конечно, Вахтанг Чабукиани №1 был для меня. Это, конечно, Николай Фадеечев. Потом для меня как-то равнозначны такие танцовщики, как Юрий Соловьев и Михаил Лавровский, и, наверное, последний танцовщик советской эпохи это Ирек Мухамедов.
– А из женщин?
– Из женщин я пятеркой не ограничусь. Конечно, если говорить о людях, которые совершили революцию в балете, – это Семенова, Уланова, Плисецкая, Максимова, Надежда Павлова.
– Коля, кстати, про Плисецкую заговорили. Когда ты появился в соцсетях, там посыпался такой архив замечательных видеокадров, фотокадров. И Плисецкую ты вспоминаешь.
– Я обожал Майю Михайловну. Для меня это был бог с детства. По советскому телевидению, именно тбилисскому. У нас было три канала в Тбилиси – два московских и один тбилисский. Иногда Ереван показывал. Вот по тбилисскому каналу по разнарядке, наверное, два раза в месяц должен был показываться балет. И грузины что делали, один раз показывали Вахтанга Чабукиани, вторые две недели Майю Плисецкую. Я эти два фильма знаю наизусть. Я могу их озвучить. Я так был в нее влюблен.
Недавно кому-то рассказывал в интервью, когда я приехал в Тбилиси через много лет, тот дом, где я вырос, у моей няни на веранде, там уже жили другие люди, но шкафчик, где хранились мои игрушки, и некоторые даже мои игрушки там, сохранились. Они мне открыли и показали. И было что удивительно, там на одной из полок была сделана комната для кукол и в этой комнате для кукол я над кроватью вырезал откуда-то, маленьким ребенком, фотографию Плисецкой и прибил маленькими гвоздиками, которыми прибивали провода для телефонов. В четырех углах прибил этот портрет. И так его еще украсил какими-то цветочками.
Я, конечно, был всегда в нее влюблен. Но то, что я сказал, эти пять балерин, если бы не они, я даже не знаю – какая бы эстетика была сегодня в балете в нашей стране.
– Ну, эстетику формировали и другие люди. Я тут поразился. Хроникальные кадры, по-моему, 1904 год, ты как-то опубликовал видео. Там смешная неуклюжая балерина танцует. Ну, 120 лет назад совсем другой был балет.
– Вообще, абсолютно.
– Хотя Анна Павлова работала в тот же период времени и формировала эту эстетику.
– Я почему и выставил, что это была западная балерина. Я потом как-нибудь расскажу про Анну Павлову, потому что все-таки русские все сделали для мирового балета. Вот все, что существовало на Западе, это было такое бездушное акробатическое искусство. А вот уже когда «Русские сезоны» приехали в Париж, конечно, это был взрыв настоящий, настоящий культурный взрыв. И он отразился абсолютно на все искусство. На моду. Все ниточки всего балетного искусства сходятся на улицу Зодчего Росси в Петербурге.
– Культурный взрыв произошел в танце и с появлением в этом жанре еще и Махмуда Эсамбаева.
– Ну, это совсем другое.
– Другая эстетика. И направление другое. Народного танца.
– Нет. Он еще и в балете выходил. Просто тут было такое удивительное сочетание энергии, экзотики. И мне просто очень повезло в том плане, что Эсамбаеву как-то я приглянулся, когда я еще в школе учился, в том возрасте.
– И он тебе сказал…
– Он регулярно приходил на спектакли с моим участием. И он всегда заходил за кулисы, он всегда говорил мне какие-то приятные слова. Я каждый раз на него смотрел, немножко опешив. Он, во-первых, высокий мужчина был, еще и с папахой. Я выступал на его юбилеях два раза, и последний, который при его жизни был, я тоже танцевал. Он все время подходил, причем он был очень с юмором человек и всех подкалывал. А когда до меня он доходил, он говорил какие-то очень теплые и очень такие восхитительные вещи.
– Без подколок.
– Да. Абсолютно. Слава богу, что сохранилось несколько фотографий, сделанных рабочим сцены, мне недавно подарили.
– Я видел одну.
– Ко мне за кулисы приходили величайшие артисты, на которых, можно сказать, ты вырос… И когда ко мне Игорь Дмитриев зашел на один спектакль в Мариинском театре, я танцевал балет «Манон», его мама была артисткой Мариинского театра, он вырос за кулисами Мариинки. Для него балет был особым искусством, и вдруг он пришел на сцену и при всех встал передо мной на колено.
– С ума сойти. Представляю твою неловкость.
– Я тут же упал перед ним на колени. И мы долго так с ним разговаривали, потому что я не мог себе представить, что великий Дмитриев передо мной… он стоял на коленях и читал мне стихотворение. Потом, после этого, то, что я услышал вообще…
Я очень хорошо помню еще один спектакль, я уже кланяюсь после спектакля за занавесом и смотрю – в первом ряду стоит женщина, активно аплодирует. Она меня привлекла этим. А я близорукий и начинаю приглядываться. В первом ряду, ну тяжело уже, дали свет, а она стоит и аплодирует. Оказалось, Наталья Георгиевна Гундарева. Ты понимаешь, что со мной произошло.
Я нашел ее телефон, я ей позвонил сказать спасибо. Во-первых, я получил от нее цветы. Она пришла с цветами на мой спектакль. Потом, когда у же не стало Натальи Георгиевны и когда мне многие люди рассказывали, какая она вообще жесткий человек и как она была достаточно строга ко всем, я говорю: я знаю другую Гундареву. Я ей позвонил. То, что я услышал…
– Ну, расскажи… Восторги?
– Восторги. Она мне говорила, почему она пришла. Она услышала мое интервью и решила посмотреть, как я танцую. Она пришла на один спектакль и пришла на следующий. Она была на «Щелкунчике», а пришла на «Жизель». Ей было интересно, как я играю, но она принесла уже цветы.
Для меня вот такие вещи… понимаешь, они меня спасали. Если бы вот этого в моей жизни не было, конечно, вся эта кампания, которая была организована вокруг меня, она бы меня, наверное, немножко бы потрясла. А так мне было все равно.
