– Николай Максимович, насколько артист балета вашего класса, был более свободен в выборе, когда вы служили в театре, чем ваши предшественники, которые вынуждены были выбирать между родиной и балетом? Почему вы были так верны Большому театру? Ведь наверняка вам поступали какие-то очень интересные предложения со всего мира.
– Я не могу сказать, что было уж очень много предложений. Значит, когда я заканчивал школу, после госэкзамена, мне сразу предложили поступить в школу Ковент-Гардена, а после поступить в труппу Ковент-Гардена. Но они любят сказать, что это они выучили артистов, потому им и надо, чтобы вы хотя бы полгода у них в школе помотались.
Они такое провернули со многими, кто выучился в Киеве, в Москве, в Петербурге и так далее, они всех объявляют своими учениками, хотя эти артисты учились у нас.
Я тогда не мог, потому что мама очень болела. Это был 92-й год, в стране вообще ничего непонятно, денег нет, а тут еще какой-то Лондон, языка не знаю… куда ехать?!
Дальше у меня было несколько попыток уйти в Мариинский театр, но каждый раз меня что-то останавливало.
Один раз, когда я уже пришел с заявлением, с четким намерением уйти из Большого, потому что уже поперек горла стояло все то хамство и гадости многих людей, которые, к сожалению, в родных стенах имели место, Валерий Абисалович Гергиев мне тогда сказал очень смешно и верно – Коля, я бы тебя взял, но ты же и так у нас танцуешь все время. А я на тот момент уже около 10 лет протанцевал в Мариинском театре все, что хотел. Он говорит, ты понимаешь, когда называют твою фамилию – за твоей спиной сразу вырисовываются восемь колонн и квадрига. А приглашенным ты и так являешься.
Но была в моей жизни и Парижская опера. Это, наверное, то самое чудо, которое произошло со мной, потому что никто не ожидал, что это когда-либо случится. И я был первый из моего поколения, кого пригласили в Париж, что для меня было большой честью.
