– Николай Максимович, условно говоря, если для русского балета девятнадцатый век – это Петипа, двадцатый век – Григорович, то XXI век – это кто? Есть ли надежда, что появятся значимые хореографы?
– Ну, во-первых, вы не правы, девятнадцатый век это не только Петипа. Если бы не было Артура Сен-Леона, Жюля Перро – и никакого бы Петипа не было. И у Екатерины Оттовны Вазем, а это единственная балерина в истории Мариинского театра, которой удалось, будучи партнершей Мариуса Петипа, быть прима-балериной у всех этих трех балетмейстеров, – у нее очень подробно описаны эти отношения ко всему и так далее. Почитайте, это интересно. На нее, кстати, придумана «Пахита» и «Баядерка». Она потом преподавала Павловой, Кшесинской, она их учила в детстве. А двадцатый век, тут, конечно, плеяда таких балетмейстеров… В Большом театре, конечно, квинтэссенция – это Григорович, это финал двадцатого века, все-таки 34 года, по-моему, или 42 года, Юрий Николаевич был руководителем. Но как в двадцатом веке можно не вспомнить Лопухова, Захарова, Голейзовского, Якобсона, Лавровского… Можно много перечислять.
А Чабукиани? Без него вообще классики не существует, все придумал этот человек, мужчины танцуют благодаря ему. Все движения, которые мы, мужчины, делаем по сей день, – это все Чабукиани, все им придумано, все с него началось. И у Вагановой, в ее каких-то бумажках написано, что она в жизни видела только двух гениальных танцовщиков: Нижинский и Чабукиани. А она видела всех. Конечно, Вахтанг Михайлович – номер один и самый главный. При этом все его балеты, все его нововведения, – они по сей день актуальны. – А есть ли имена, на которые сейчас стоит обратить внимание? – Сам бы с удовольствием с фонариком бегал и искал их.
Понимаете, я не могу вам сказать, что я обожаю все балеты Форсайта, но есть балеты, которые потрясают. Я не могу вам сказать, что я обожаю все балеты Килиана или Матса Эка, но есть балеты, от которых…
Вот прошло время, я где-то был на «Жизели», она уже много лет идет, я сидел и понимал, что спектакль сделан настолько крепко, настолько… Знаете, это как иногда смотришь на здание 60-х годов и думаешь, когда же его снесут, а иногда смотришь на другое здание 60-х и думаешь, как красиво. Одно другому рознь. То же самое и со спектаклями. Есть, конечно, что мне не очень нравится. Но сейчас я хочу прийти и увидеть спектакль, который бы меня действительно заинтересовал. Было у меня одно время безумное увлечение Раду Поклитару, я прямо очень надеялся, что это то самое «завтра». Но как-то он так и остался миниатюристом. Ратманский ушел в восстановление классики, которая у меня вызывает гогот. Я каждый раз смотрю и думаю, что это, наверное, мне снится. Он интересный, конечно, когда он поставил свою первую полномасштабную, для всех нас, работу «Светлый ручей», она спорная, но она была очень в тему. Конечно, очень сильно вытягивает гениальная музыка, либретто и удивительная сценография, когда только занавес открывается – и у вас уже хорошее настроение, потому что пока вы слушаете увертюру, вы читаете эти цитаты и уже настроены на сарказм, развенчание пафоса и так далее. Но и была надежда. А потом…
Я люблю спектакли, пусть он даже будет маленький, но в нем будет мысль, будет какое-то развитие. Неоклассика – это прекрасно, когда под музыку красивую ставят какой-то балет, но эта неоклассика должна быть хорошо отрепетирована. Я очень хорошо помню, когда Джером Роббинс приехал в Мариинский театр и сам отрепетировал «В ночи» – как это было интересно. И сейчас, я недавно видел «В ночи» и подумал, какой же это скучный спектакль.
