В конце 2009 года Коля танцевал на сцене парижской Гранд Опера, и в одном из отзывов на его выступление написали, что его танец настолько уникален, что его невозможно сравнить ни с мужским и ни с женским, что так, должно быть, танцуют лишь ангелы. Зная, как остро он обычно воспринимает несправедливую критику, я сказала ему: «Вот, прикрепи эти слова себе на стену и каждое утро читай! Не обращай внимания на укусы “слепней”!». Ведь это мешает, отнимает душевные силы.
Балетный мир невозможен без интриг, но он ничуть не страшнее, чем мир театра или мир музыки. Искусство, безусловно, понятие субъективное, и это становится особенно очевидным, когда речь заходит о самых известных артистах и их критиках. Ведь наши критики никогда не ходят на средних, не очень удачливых артистов. Они кусают то, что слаще.
Хвалят ли, ругают, — влияют они на умы, формируют мнение публики? Нет. Если бы формировали, учитывая все то, что написано у нас, например, про Цискаридзе, Спивакова и многих других, на них бы никто не ходил. Сколько бы критики ни объясняли, как это «плохо», люди приходят на их спектакли и концерты и получают огромное удовольствие. Я как-то спросила одного музыкального критика: зачем? Вам не нравится Спиваков — зачем вы ходите на каждый его концерт? А если ходите, зачем пишете одно и то же, ведь вы видите, что ваши слова действия не возымели. Ответ я услышала в телепередаче у Толстой и Смирновой. Один музыкальный критик сказал: спектакль уходит — критика остается, по критике потом станут судить о спектакле. Но это же Геростратова слава!
В советскую эпоху критики как таковой не было, то есть она была либо хорошая, либо никакая. А в середине девяностых критики вдруг проросли как грибы. Мне сейчас кажется, что в то время существовала какая-то странная игра между критиками и теми, кого они критиковали: одни выходили с концертом или спектаклем, а другие писали разносные статьи, чтобы те прочли. Игра была жестокой, ведь мало кому из артистов безразлично, что о них пишут. Если такие и есть, то их единицы.
На Западе критик никогда никого не оскорбляет. Критикуя, он непременно объяснит, что ему не нравится, скажет: это выдающийся артист, но такое-то произведение в его исполнении показалось мне неубедительным в силу таких-то причин.
Во французской «Фигаро» свои рецензии публиковал знаменитый критик Пьер Пети, который однажды, после концерта Евгения Кисина, написал, что много лет не слышал этого исполнителя, и ему показалось, будто в игре пианиста стало проявляться нечто автоматическое, агрессивно-техническое, замещающее прежнюю глубину. А спустя год он снова пришел на концерт Кисина, после чего написал: я, кажется, был неправ, снимаю шляпу.
Артист может огорчиться, прочитав рецензию в газете «Нью-Йорк таймс». Но он никогда не встретит там грубых выпадов и оскорблений. А число хвалебных статей, посвященных творчеству поносимых в России артистов, впечатляет.
В свое время Галина Павловна Вишневская от руки написала Мстиславу Леопольдовичу Растроповичу знаменитое пушкинское «Ты сам свой высший суд» и сказала: каждый день читай это до и после выступления. Ведь артист сам прекрасно знает, как провел концерт. Если даже его вынесли из зала на руках, если сказали, что это было гениально, — он-то понимает, хорошо он выступил или нет. И поэтому несправедливую критику всегда переживает очень тяжело.
Цискаридзе пользуется огромным авторитетом в балетном мире на Западе, во Франции его боготворят и очень с ним считаются. И тем не менее он до сих пор не научился игнорировать российскую огульную критику и порой очень болезненно на нее реагирует. Мы особенно сдружились с Николаем в тот момент, когда он получил травму. Это произошло, когда он был в верхней точке полета: ему должно было исполниться 30 лет, его снова пригласили танцевать в Гранд Опера, причем не с гастролями, а в составе труппы, что вообще очень редко бывает. И когда случилась травма, он даже вначале не понял, что произошло. А потом еще эта инфекция…
Люди безжалостны. Казалось бы, нужно радоваться, когда такой артист нашел в себе силы вернуться на сцену. Если бы он не вернулся и стал калекой, его бы все жалели: не любят у нас победителей, человеческая натура такая.
Когда после той травмы Коля выкарабкался, он мне однажды сказал: «Я все равно никогда не буду танцевать так, как раньше. Даже если чашку хорошо склеили, пить из нее нельзя». И я ему ответила: «Есть замечательная французская пословица: “Времени надо дать время”. Главное — не отчаиваться и не торопиться». И, надеюсь, он часто вспоминает этот наш разговор.
Прошло время, и к Коле снова вернулась полная свобода движений и даже желание идти на риск и он, как и прежде, летал по сцене. Чтобы восхищать зрителей любому артисту, скрипачу, музыканту, помимо точного исполнения, помимо идеальной формы, помимо сыгранности до последней ноты, необходима готовность рискнуть, — когда ты делаешь что-то, чувствуя, что это не предел твоих возможностей, что ты можешь еще лучше, еще совершеннее.
Конечно, на то, чтобы вернуть былую форму, ушли годы. И все это время Николай нас немного обманывал. Он говорил: «Я ненавижу балет и не хочу больше танцевать!» А сам все время работал. Ведь он неистовый. И при этом пытался сделать вид, будто ему все безразлично.
Когда Коля оказывается в Париже, он часто останавливается у нас. Я обожаю это время: вереница бессонных ночей, потому что наговориться никак не можем. Коля комфортный и родной мне человек. Может потому, что мы оба Козероги и оба Быки, только с разницей в двенадцать лет. Он родился 31 декабря, а я — 7 января.
Коля многих называет своими друзьями, но, думаю, мало с кем дружит по-настоящему. Мне он может неделями не звонить, но если между людьми установилась особая связь, она просто так не прервется, ведь отношения не зависят от того, каждый день вы слышите друг друга или нет.
Сати Спивакова
