– Николай, вы где-то вспоминали, что вас однажды поразил фильм с участием Майи Плисецкой и вы тогда для себя приняли решение – идти в балет. Вы говорили, что никогда, может быть, не оказались в балете, если бы не увидели этого фильма с Майей Михайловной на экране.
Расскажите, пожалуйста, о том, какая была ваша первая реальная встреча с ней и какой отпечаток в вашей судьбе оставила Майя Плисецкая.
– Вы знаете, когда я уже учился в хореографическом училище или, по-моему, когда я уже стал артистом, вот я уже был артистом Большого театра, я приехал в Тбилиси и пришел в дом, там, где жила моя няня, где у меня был шкаф, очень красивый, где было много игрушек.
На каких-то полках у меня лежали солдатики, танки, а на каких-то лежала кукольная мебель, посуда и я, видимо, как-то это расставлял и создавал интерьер этого места.
И когда я открыл этот шкафчик, то был поражен. Там был портрет Майи Плисецкой, вырезанный из какого-то журнала ножницами и такими маленькими гвоздиками, которыми, прибивают провода, я, значит, прибил этот портретик туда.
Видимо, на меня такое сильное впечатление произвела эта красота, эти глаза, что я именно этот портрет вырезал. Это в том возрасте, когда еще никакой мечты о балете не существовало.
Конечно, фильм, который постоянно показывали – это режиссер Катанян, называется «Танцует Майя Плисецкая», я знаю его наизусть. Можно его показывать, отключить звук и я его буду озвучивать.
Наверное, моя любовь к этому действу именно танцевальному Майя Михайловна привила очень серьезно.
Я несколько раз видел ее на сцене живьем в образе Кармен. Я был маленький еще, когда она приехала в Тбилиси. Вот мы с мамой ходили. Я после этого вообще не могу Кармен смотреть в хореографии Алонсо. Я сразу жмурюсь, когда кто-то другой это исполняет, потому что тот человек, который видел Плисецкую, никогда не будет смотреть никого другого.
– А ваша первая встреча в реальной жизни, вот уже лицом к лицу – какой она была?
– В 1998 году музей Пушкина праздновал столетие в Большом театре. И так почему-то было придумано, что вообще из балета было только три балетных номера. Был коллектив Эйфмана, они открывали это действо, потом был только я, представляющий Большой театр, и Майя Плисецкая.
Было придумано так, что Вознесенский читает стихи и объявляет меня, я танцую Нарцисса и вывожу на сцену Беллу Ахатовну Ахмадулину, и Белла Ахатовна потом объявляет Майю Михайловну. Вот такой блок. Мы так это репетировали. Но Майю Михайловну на репетиции я не видел.
И вот идет спектакль. Ну, я уже был к тому моменту заслуженный артист, но самый молодой, понятно. И там станочек стоял, чтобы мы погрелись, в старом Большом театре было еще меньше места, чем в нынешнем Большом театре, который еще неудобнее сделали. И я, значит, встаю греюсь, потому что танцевать же надо будет. И проходит Майя Михайловна мимо уже в костюме. Я ей кивнул, здравствуйте. Она встала рядом, тоже греется.
А режиссером сцены был Игорь Александрович Перегудов, это был ее одноклассник, конечно, он, проходя мимо, сказал: ой, Майка, привет, что-то там как с одноклассницей стал разговаривать. Они же взрослые люди.
И он говорит, слушай, когда твой номер? И вдруг Майя Михайловна так абсолютно спокойно, как будто она каждый день это произносила, она говорит: сейчас Цискаридзе станцует и я следующая. И я стою и понимаю: меня, мое имя знает Плисецкая. Все, карьера удалась.
И потом уже на банкете она сама ко мне подошла, сказала, что она посмотрела меня из-за кулис, что она много обо мне слышала, ей теперь понятно, почему так часто все обо мне рассказывают и хорошее и нехорошее. И она меня рада приветствовать среди себе равных в Большом театре.
