– Я танцевал балет «Жизель» очень много лет. Там на груди у танцовщика, у персонажа, должен быть крест. Вот я на первый свой спектакль надел крестик моей мамы, это сняли с нее, когда она умерла и отдали мне.
А потом у нас спектакль оформлял Юбер де Живанши, и он меня спросил: «Что вы хотите?», и я ему сказал, что должен быть берет – выходит граф в берете, и крест. И вот этот крест привез мне Юбер де Живанши. Он серебряный, со стразами Сваровски и так далее.
– Я знаю, что у вас были особые отношения с мамой, очень такие близкие. Вы сказали, что вам отдали ее крестик. Как вы пережили ее уход?
– Ну, я вам скажу такую вещь: когда имеем – мы не ценим, когда теряем – мы скорбим.
Мне было мало лет, когда она умерла. Мне только исполнилось двадцать. Мама мне всегда была неинтересна, не в том плане, что она была неинтересная, просто она была взрослым человеком, который все время пытался меня учить, а я же никогда этого не хотел.
Я с ней все время спорил. Мы были очень разные люди. Мне ничего не нравилось, что нравилось ей. Ей ничего не нравилось, что нравилось мне. Но у нас был такой хороший дружеский нейтралитет.
– А почему тогда вы с такой всегда любовью о ней говорите?
– Когда я стал взрослеть, я оценил ту жертву, которую она принесла как мать. В один прекрасный день, когда я выбрал балет и надо было, естественно, чтобы стать тем, кем я стал в Большом театре, надо было бросать привычную жизнь и ехать с ребенком в Москву.
Мама была очень счастливая и радостная в Тбилиси. Тбилиси был гораздо богаче и теплее, чем Москва. Там жизнь была очень богатая. Никто не думал, что когда-нибудь это закончится.
У мамы был супруг – мой отчим. У них была замечательная счастливая жизнь. Он был на 16 лет ее младше, высокий очень красивый мужчина. Мама была уже в годах. Но они жили уже долго.
Я же не понимал, что такое отношения между мужчиной и женщиной. Я же был тогда ребенком. Я не мог это оценить. Я не понимал, как женщине в 55 лет выбрать между собственным счастьем и счастьем ребенка. Очень сложно. И принести такую жертву… И когда стало понятно, что мы поедем, отчим сказал, что он с нами не поедет. И мама ему заявила «я поеду с сыном» и оставила его. Для него это стало трагедией, но никаких скандалов не было.
И потом она потихоньку продавала все, что у нас было – какие либо запасы: серебра, хрусталя, книг антикварных, потому что мы жили очень скудно здесь, в Москве, очень нуждались, потому что постоянно деньги обесценивались, страна рухнула. Какой-то кошмар был!
И только когда я повзрослел, я смог оценить ее поступки, потому что все это происходило как бы само собой, меня никто никогда не попрекал «я для тебя сделала» – не было такого!
Я понял, что надо быть благодарным, потому что я танцую, если можно так сказать, «на ее костях». Она столько нервничала. У нее случился инсульт. Она умерла от этого.
Если бы не было хореографического училища, этой Москвы, которую она терпеть не могла… Она из Москвы уехала в сорок третьем году и была так счастлива, и говорила: «Боже, как я ненавижу этот город!». Она выросла в Москве, но она терпеть его не могла, потому что он ей казался каким-то сумбурным, а мама была очень спокойный человек, очень…
Ну в общем, потому.
