– Коля, а почему не восстанет Большой театр? Ломаются судьбы. Идет жуткий «Евгений Онегин»…
– А кто им позволит?
– А кто позволит тебе говорить то, что ты что-то думаешь о новом здании, когда невозможно войти в низкие потолки, кто тебе позволял? Ты говорил, потому что девочки снимали кокошники…
– Ну, а что со мной сделали потом?
– Ничего. Ты выжил. Ты стал ректором.
– Я выжил, благодаря опять-таки…
– Но тебя травили, конечно, травили как и всех.
– Я говорил это много раз. Есть определенные люди, и один из них наш президент, которые просто не позволили это сделать. И я буду по гроб жизни благодарен. Потому что то, что было придумано, Андрюш, то, что было выдумано, и то, какая машина была пущена против меня – это, конечно, остановить было непросто.
– Ну, да, тебя в убийстве обвиняли так на минуточку.
– Не только. Там много что было. Лишь бы только оболгать. И до сих пор какие вбросы делают. Монтируют мое лицо бог знает с чем и делают вбросы в разные там телеграм-каналы и так далее.
– Это не работает. Пустая трата денег.
– Андрей, не прекращают люди. Ты же понимаешь… Не прекращают.
– Старик, тут НеЗыгарь написал, что я эмигрировал из России после допроса в Генеральной прокуратуре. А я не эмигрировал, я в России. Не было никаких допросов, и так до бесконечности. Это сейчас нормально, к сожалению.
С другой стороны, в России надо жить долго, рано или поздно Урин уйдет, потому что когда – на секундочку – когда народные артисты Советского Союза отмечают юбилей кто где, но не в Большом…
И даже Владимир Васильев сначала в Казани, и только спустя 3 месяца в Москве, хотя все сроки прошли.
– Я тебя посмешу, Андрюш… Хочешь, посмешу? У меня тоже скоро наступит юбилей.
– Но ничего не будет в Большом театре.
– Нет, просто тебе говорю. Скоро. Мне еще не очень скоро, но все равно. Просто я тебе пример привел. Вот был юбилей у Надежды Грачевой, народной артистки, лауреата Государственной премии; ты думаешь, хотя бы спектакль ей посвятили?
– А знаешь, хочешь, я тебя «посмешу»? На каком-то вечере в Большом театре, в этом большом фойе, где были накрыты столы, я знакомлю Майю Михайловну Плисецкую с Собчаком. Это был 92-й год. И Майя Михайловна говорит: Анатолий Санч – они с Щедриным, кстати, были – как жалко, у меня скоро юбилей, Большой театр не даст мне его отметить. Давайте в Питере – сказал Собчак.
И вот тогда был не юбилей, а родились ее вечера в Мариинке. Несколько вечеров, что-то такое вроде гала-Плисецкая, это все сделал Собчак, которому Майя Михайловна первой фразой сказала: Анатолий Санч, я вот не знаю что делать, здесь моего праздника не будет никогда. Так было.
Борис Тимофеевич Штоколов, с которым, я извиняюсь, я пел за два дня до его смерти. Это был последний его концерт. Мы поздравляли Колю Сличенко покойного с его юбилеем, и Борис Тимофеевич, как выяснилось вдруг, у меня дома на репетиции, а пел я «Липу вековую» с ним… Мы разбили по куплету, а я когда-то учил «Липу вековую» с его пластинки, с его голоса. Он, оказывается, не пел в Москве 12 лет – не пускали. И когда мы ждали выхода на сцену, мы от ТВ-Центра поздравляли Николая Алексеевича, там Кобзон сказал: давай в Москве сделаем юбилей… Швецова сказала, она была вице-премьер: давайте, мы вам дадим зал гостиницы Россия. Кобзон говорит: я договорюсь с оркестром Некрасова, бесплатно чтобы было, инструментов народных. А потом мы это снимем и бесплатно покажем это на ТВЦ.
Борис Тимофеевич вышел поздравить Николая Сличенко, мы стали петь… Коля, он забыл пятый куплет. Как его всего трясло от того, что у него будет вечер, юбилей. И Олеся провожает его, моя помощница, он жил в том же отеле, где театр «Ромэн», на поезд его провожает. Он говорит, Олесь, я не могу, я, наверное, сейчас просто пойду в ресторан и развяжу. Он не пил 20 лет. Ему было нельзя.
Видимо, он развязал. Через день он умер.
– Потому что перенервничал.
– Перенервничал, конечно. Как Алексей Петрович Маресьев, который приехал на свой вечер юбилейный в Театр Российской армии. У него была старенькая «волга», у великого Маресьева, «Повесть о настоящем человеке» о нем. Он свесил эти свои протезы, чтобы выйти, и умер в «волге». А уже министр там, Сергей Борисович, все его ждут и объявляют: Алексей Маресьев скончался. Перенервничал.
Это вот русские уходы.
Я помню трагедию Образцовой в Театре сатиры, где она играла свой последний спектакль, Виктюк поставил для нее и Аросевой и Веры Кузьминичны Васильевой, и мы собрались выпить по коньячку и она говорит: ребят, спасибо, вы так меня поддержали. Это она обращается не к Большому театру, а к Театру сатиры, к Аросевой, к Ширвиндту… Ужас.
– Ну, слушай, людям не надо… Еще раз тебе говорю: к сожалению, человеческий фактор. Тут человеческий фактор. Мы никак не можем понять. У нас в стране никак не могут определить, что такое театр. Театр – это не только здание, театр – это труппа. Театр – это те люди, которые создали славу этого театра.
Понятно, что Большой театр слишком велик и в разные периоды там действительно были примами и премьерами небольшое количество людей. Но у нас никак все не могут это понять.
Понимаешь, еще какое время – у нас звания раздают людям, которые сидят в креслах, а не тем, которые стоят на сцене. Причем по 30 лет, по 40 не выходят на сцену. Ничего не делают, а сами себя выдвигают, сами получают эти звания. Это позор, на самом деле. Но я считаю, что те люди, которые подсовывают эти документы президенту, они его подставляют. Потому что он же доверяет, он же не просто так это…
Но это ужасно. Это тотальное унижение всех вместе, понимаешь? У нас звание Народный артист стало пустым, оно ничего не значит. Я тебе еще раз говорю, у Надежды Грачевой был юбилей. Она работник Большого театра. Она педагог-репетитор. Ей ничего не отметили, ни спектакль, ничего. Вот так.
