Эти люди как правило ничего не могли. Они держались для мебели, они в России иногда могли не появляться в театре по полгода. Не выходить на сцену. Но если была поездка, они тут же выходили, накануне их быстро ставили куда-нибудь в меманс и они ехали в поездку, зарабатывали хорошие деньги…
– Николай, вы в некоторых своих интервью мельком затрагивали тему «кланов» в театре, что кто-то принадлежал к клану, кто-то нет, а что значит – не принадлежал к клану? В ту пору клановость была сильна? Какие были кланы?
– Гигантские кланы. В балете это были Ветровы, это были Никоновы и другие. Их было по несколько человек. 50% Большого театра – это были дети бывших артистов.
Эти люди как правило ничего не могли. Они держались для мебели, они в России иногда могли не появляться в театре по полгода. Не выходить на сцену. Но если была поездка, они тут же выходили, накануне их быстро ставили куда-нибудь в меманс и они ехали в поездку, зарабатывали хорошие деньги.
Это была машина, которая жила по своим правилам. Но я этого всего не знал. Я вам сейчас рассказываю то, что там происходило.
– Ну а кроме того, что вас тогда не замечали, не повышали оклад, держали в кордебалете, были какие-то…
– Нет, вы поймите, мне это нравилось. Я благодаря участию в кордебалете знаю все балеты наизусть за всех, потому что где-то я стоял, где-то лежал, где-то сидел. Я обсмотрел всех с большим удовольствием.
И это тоже прекрасно. Слава богу, что я прошел все. Я все попробовал, я все знаю, потому как бы у меня нет иллюзий. И в этом нет ничего плохого.
Своеобразную дедовщину человек должен пройти для того, чтобы обрасти какой-то своей броней. Даже мелкая пакость, где я проливал слезы, она этим людям оборачивалась всегда в какую-то трагедию. А у меня наоборот в карьере происходил еще больший скачок вверх. Жизнь ставит все на свои места.
Меня что поразило тогда в Большом театре, я же этого не знал, что там работает так много людей. Понимаете, служит Большому театру 5-10, а работают там тысячи. Они очень многие числятся по 70 лет, выживая всех вокруг. Эта серость всегда объединяется.
Я думаю, что многие люди понимают прекрасно, что такое театральная серость. И я этой серости не то что не завидую, мне их откровенно жалко, потому что делая гадость Плисецкой, Вишневской, Марису Лиепе, Надежде Павловой и так далее, они выигрывали, да. Правда, выигрывали на какое-то количество времени.
Но их жизнь все равно – это пыль под нашими ногами. Они добивались наших ролей, они выходили часто рядом с нами, деля с нами эти роли. Но про них никогда и никто не вспомнит, и мало того, кроме клакеров им по-настоящему никто не аплодировал.
