Несмотря на то, что несколько поколений моих предков были музыкантами в Большом театре, многие годы мы с Колей лично никогда не сталкивались, и я знала его только как зрительница.
Начав работу над постановкой российской версии французского мюзикла Жерара Пресгурвика «Ромео и Джульетта», я стала искать актера для исполнения пластической роли Судьбы. Мне нужен был человек, который по своей актерской значимости мог быть по меньшей мере равен сразу всем артистам, занятым в спектакле.
В конце концов я поняла, что таким человеком может быть только Николай Цискаридзе, который в моем сознании и сознании многих зрителей давно стал фигурой безусловной. И это как раз совпало с моментом, когда Николай после полученной в Париже травмы выписался из больницы. Я позвонила и попросила о встрече, сказав, что собираюсь предложить ему роль в нашем спектакле. Он сказал мне о травме, но я настояла, ведь речь шла не о танце. Я тогда не знала, что Коля — поклонник мюзикла «Ромео и Джульетта», и еще до того, как я решила поставить спектакль в России, он постоянно слушал эти мелодии и знал наизусть буквально каждую ноту.
Мы встретились в кафе в Камергерском переулке. Я рассказала ему свой план, объяснила, как вижу эту роль и что это не балет и даже не пантомима. Нужно было создать персонаж, который смог бы вести героев через все испытания, заставлять их страдать и сам страдать вместе с ними…
Коля признался, что ему очень нравится эта музыка, и потом «Ромео и Джульетта» для него вообще знаковый спектакль. Но он стал меня убеждать, что для него эта работа невозможна. В тот момент уже прошло какое-то время после его выписки из больницы, но больная нога по-прежнему отказывалась слушаться, и ему заново приходилось разучивать самые элементарные движения.
Я слушала историю про травму, и чем дольше я его слушала, тем больше убеждалась, что потенциал этого человека гораздо выше, чем сам он может в этот момент себе представить. Сегодня я знаю, что Коля — редкий пример истинного служения театру и своей профессии, что многие недостатки, которые ему приписывают, — это продолжение его достоинств. Но тогда я всего этого не могла для себя сформулировать, передо мной был человек, который перестал в себя верить… настолько талантливый и необычный, целиком придумавший и сделавший свою жизнь сам, своими руками, тяжелейшим трудом, — и кроме этого ничего другого у него не было. Стоило ему оказаться в уязвимом положении, как весь мир тут же поспешил его похоронить. Видимо, глядя на него, обычным людям кажется, что он одним своим существованием их как бы перечеркивает. Поэтому-то, узнав о травме, многие радостно закричали: все, карьера окончена, он никогда не выйдет на сцену!
Потребовалось несколько часов и очень много усилий, чтобы убедить его хотя бы попробовать. Так началась наша совместная работа.
Для того чтобы разрабатывать колено, нужно было очень много ездить на велосипеде. Мы выдали Коле велосипед, и он поклялся, что будет ездить на нем по нескольку часов в день. В течение последующих месяцев я ежедневно звонила ему, проверяя, так ли это. Доходило до смешного: однажды мне позвонила моя приятельница, мол, не волнуйся, Коля на велосипеде ездит! Я удивилась: откуда ты знаешь? — Сегодня в программе «Вести» был репортаж о том, что патриарх приехал в Новодевичий монастырь. И когда корреспондент стоял перед камерой и рассказывал об этом, из одного угла кадра в другой на велосипеде проехал Цискаридзе.
Так прошло лето, а когда начались репетиции на сцене, я стала страшно волноваться. Я понимала, что, соглашаясь на участие в проекте, Коля доверил нам не только свое имя. Мы получили его славу авансом прежде чем он вышел на сцену, и от того, что в итоге увидит зритель, зависело очень многое. На премьере Николая в театре Оперетты сидела вся театральная Москва: многие пришли убедиться, что Цискаридзе больше не существует. Они пришли посмотреть, как великий русский танцовщик выходит на сцену в затрапезном мюзикле. Вроде бы вернулся в профессию — но в качестве бедного родственника. Но так было лишь до той минуты, пока не открылся занавес.
Ни артисты, занятые в спектакле, ни французский режиссер, ни руководство театра Оперетты не представляли себе, каковы ставки. Но мы с Колей это понимали очень отчетливо. Сказать, что ему было трудно, — ничего не сказать. При такой травме вообще выйти на сцену тяжело, а тут по роли ему приходилось практически все время на ней находиться. А вокруг были люди, которые отнюдь не расступались при его появлении, как в балете, — наоборот. Молодые артисты постоянно меняли траекторию движения, импровизировали, и плюс к тому еще и пели! Живьем! Когда Коля обнаружил, что артисты не только находятся в броуновском движении, которое трудно предугадать, но еще и орут, — это стало для него страшным испытанием. И выяснилось все только на прогонах. Вначале он придумывал рисунок роли, а остальные репетировали без микрофонов, выясняли, кто откуда выходит и где стоит. А потом пошли сценические репетиции, и артисты запели в полный голос.
Мы с Колей понимали, что его возвращение на сцену должно стать событием. К тому моменту он уже практически восстановился и работал, не жалея сил. В день премьеры, как я уже говорила, в зале сидели самые взыскательные зрители, от солистов и сотрудников Большого театра до поклонников, не только Колиных, но и его соперников. И эта Колина премьера стала не просто возвращением на сцену, но его настоящим триумфом и как танцовщика, и как артиста.
Несмотря на сорок одетых в яркие сине-красные костюмы очень красивых и очень молодых людей, от Николая Цискаридзе — точнее, от его персонажа — невозможно было отвести глаз, что бы он ни делал: протягивал ли влюбленным нож, плакал ли вместе с Ромео над мертвой Джульеттой…
Будучи приученным к жестким условиям профессионального балетного театра, Коля долго не мог поверить, что при работе над спектаклем может быть такая теплая атмосфера, какая была у нас. Он говорил: ребята, что происходит? Это разве театр? И сам себе отвечал: нет, это пионерский лагерь. А когда один из актеров, который мог выйти в роли Ромео на премьере, сказал: пусть играет Эдик, потому что если я сделаю что-то не так, никогда себе этого не прощу, — это стало для него потрясением. Как?! Чтобы артист добровольно отказался выйти на сцену?! Но ответственность перед коллективом была у нас столь велика, что оказалась гораздо выше личного эго.
Коля и сейчас поддерживает добрые отношения с этими артистами. Конечно, он для них был и останется настоящим мэтром, но, с другой стороны, ему несвойствен образ надменной знаменитости. Он исключительно остроумный и демократичный человек, к тому же ироничный и самодостаточный. А кроме того, он умеет искренне восхищаться. Он с удовольствием ходил на спектакли, в которых были заняты эти ребята, посмотреть, как они работают. Он говорил: на самом деле я всегда мечтал иметь голос и петь в опере, но у меня нет голоса, поэтому я танцую. Они восхищались друг другом взаимно.
Коля жестко относится к непрофессионализму, дилетантизму, к людям, которые не выкладываются в работе и не стремятся делать больше того, на что способны. Здесь же он был окружен единомышленниками, которые оказались с ним на одной волне, и неважно, что он находился на другом уровне мастерства — со своим огромным опытом, выслугой лет и положением на театральном олимпе.
Искренняя благодарность и зрительская любовь были ему в тот момент очень важны, ведь это была любовь не только поклонников балета, но высочайшая оценка людей, которые никогда не были в Большом, — обычных московских зрителей, любителей театра, любителей мюзикла.
Видя Цискаридзе на сцене, они понимали, что сталкиваются с настоящим большим искусством. Тем более что ни одному исполнителю этой роли во всех остальных версиях мюзикла «Ромео и Джульетта» не удалось даже на сотую долю приблизиться к тому величию Судьбы, которое сыграл Николай Цискаридзе.
Катерина фон Гечмен-Вальдек
