– Николай Максимович, ваше отношение к татуировкам на теле балерин и танцовщиков?
– Категорически отрицательное. Я уже отвечал на подобный вопрос, но скажу еще раз. Мое детство прошло на Кавказе, для нас там татуировки на теле – это означало принадлежность к определенному социальному слою населения. Это тогда считалось катастрофой в семье – человек был привлечен к уголовной ответственности, тем более если по очень тяжелым статьям.
Я не понимаю это. Всем своим ученикам я говорил и говорю, что если вы это делаете, пожалуйста, но делайте на таких местах, чтобы я это никогда не увидел. Но когда одна из моих выпускниц приехала к нам в школу, у нее на руке была огромная татуировка, я кроме слова «дура» ничего не мог ей сказать.
Я знаю, что сейчас после этого слова понесется огромное количество возмущений в мой адрес, но я хочу сказать, что это любимое слово Агриппины Яковлевны Вагановой, она регулярно его употребляла.
– Прошло много лет после интервью Михаила Швыдкого, в котором он сказал: «В России три беды: дураки, дороги и Цискаридзе». Извинился ли он публично перед вами?
– Нет, конечно, не извинился и не собирается.
Дело в том, что ту травлю, с которой я столкнулся с 2011 года по 2014 год включительно, я не пожелаю никому. Ни Серебренникову, никому другому не снилась та травля, которая была организована против меня.
Тогда на мою защиту в медийном пространстве вставали только очень смелые и отчаянные люди. И я безумно благодарен всем тем крупнейшим нашим журналистам, причем они все очень часто не дружат между собой, которые просто высказывали свое положительное мнение. Это Владимир Соловьев и Ксения Ларина, абсолютно диаметрально противоположные «лагеря», это Владимир Познер и Алексей Венедиктов. Когда Максим Галкин вдруг… да, мы в очень хороших отношениях, но он написал в «Комсомольской правде» обо мне и употребил такие слова, что мне было безумно приятно.
Во всем этом ужасе, который происходил, меня поражало количество людей, которые хотели меня «пнуть». И многие по сей день ко мне подходят, извиняются втихаря. Тогда я им говорю: «Вы меня оскорбляли публично, вот идите и извиняйтесь публично».
Что касается господина Швыдкого – конечно, нет. Сколько он оскорблял меня, сколько он статей написал, оскорбляя меня, ну что сделать… Геростратова слава очень многих греет.
Я много раз приводил этот пример. Было два человека, Рудольф Бинг и Антонио Гирингелли, директор Метрополитен-опера и директор Ла Скала. Эти два человека выгнали из театра Марию Каллас. Сейчас вы приходите в Ла Скала – стоит бюст Каллас, приходите в Метрополитен-опера – стоит бюст Каллас и так далее. А про этих людей вспоминают исключительно только как про людей, которые унижали, боролись и оскорбляли великую певицу.
Прошло восемь лет после моего ухода из Большого театра, как артиста, хочу заметить, что меня не могли уволить, я ушел сам. И весь тот ажиотаж в прессе – это делалось только для того, чтобы предотвратить мое назначение в Академию, потому что прекрасно знали, что я уже дал согласие, что все решено на очень высоком уровне. И хотели, чтобы это никогда не произошло, потому что такой «пощечины» те люди, которые издевались надо мной, травили меня, не ожидали. И они прекрасно понимали, зная мое образование и характер, что у меня все будет успешно, а этого не хотели допустить. Но к их сожалению, у них ничего не вышло, и мне их искренне жаль.
