– Николай Максимович, прежде всего хочу выразить вам свое восхищение и, пользуясь случаем, хочу задать вам вопрос. Расскажите, пожалуйста, какие чувства у вас были, когда вы узнали, что будете работать с Галиной Сергеевной Улановой?
– Для современных детей, наверное, это имя не очень много говорит, а для взрослого поколения, для моего поколения, она была «памятником» прежде всего, потому что мы смотрели на нее по телевизору и так далее.
В какой-то момент я попал в Большой театр, и на первом моем спектакле – он у меня выпал в Лондон. Меня только приняли – и через три месяца мы уехали в Лондон и там у меня были самые первые мои шаги в сольной карьере. Я танцевал Меркуцио в «Ромео и Джульетте». А в Англии принято вставать, если вам понравилось. Передо мной кланялся Тибальт, его танцевал народный артист, его очень хорошо приняли, после него побежал я на поклон и зал стал вставать. А вместе с ними стали закрываться сидения откидывающиеся, и этот грохот вместе с аплодисментами… для меня это все было впервые и я немножко обалдел от всего происходящего.
Ну и когда закрылся занавес, вся труппа развернулась и ушла. А я-то ожидал, что сейчас все будут радоваться, а никто не порадовался. И вот в тот день ко мне подошли три человека удивительных.
Первым прибежал Юрий Николаевич Григорович, потом пришла Марина Тимофеевна Семенова, которая стала моим главным педагогом, воспитателем в Большом театре, которая сказала: «Мальчик, ты хочешь хорошо танцевать? Приходи ко мне в класс», и ушла. С этого дня я к ней пришел и не ушел до ее смерти, потому что это был кладезь знаний и мне повезло. После них подошла Галина Сергеевна, которая на меня посмотрела и сказала: «Откуда вы такой, молодой человек?», я ей сказал, что из школы и так далее. Ну и так мы познакомились.
После этого, так как мы долго были в Лондоне, я часто приходил на завтрак, а в воскресные дни обычно все просыпаются поздно и некуда присесть. И Галина Сергеевна меня всегда за свой стол сажала, мы сидели с ней завтракали, иногда я с ней гулял по парку, как-то так складывалось. Потом я стал танцевать с ее ученицами, уже взрослыми и именитыми балеринами. Ну а потом как-то она мне сказала: «Колечка, вы знаете, я вчера смотрела вас в балете «Сильфида», вы так хорошо танцевали, но вы так плохо играли. Это все не то, надо сделать по-другому», и я говорю: «Ну, помогите», а она: «С удовольствием».
Мы выписали репетицию и я подхожу к расписанию и вижу, что в расписании написано: балет «Сильфида», в 15:30, Уланова, Цискаридзе. Вот в этот момент у меня был какой-то бешеный приступ радости и счастья. А потом, когда прошло несколько лет и ее не стало, напротив этого расписания висело объявление, что скончалась Галина Сергеевна Уланова, что будет отпевание в такой-то день, там-то. И я подхожу, висит ее портрет с ленточкой, стоят цветы, эта надпись и я смотрю на это расписание и понимаю, что больше никогда здесь не будет написано: Уланова, Цискаридзе. Вот это был жуткий момент.
Понимаете, я в какой-то момент оказался в сказке. Я заходил как в телевизионный кадр. Вот вы смотрите на человека по телевизору, вот вы все видели президента, а тут вы приходите к нему на прием и он начинает с вами разговаривать. Если честно, то стоишь говоришь, но все время себя «щипаешь» немножко. Вот то же самое было и с ней. А в какой-то момент я привык, что постоянно входит человек из телевизора к тебе на репетицию. Это очень удивительно.
У Галины Сергеевны был официальный биограф Борис Александрович Львов-Анохин – величайший русский режиссер, серьезнейший критик театральный. И когда Улановой не стало, вышел его некролог о Галине Сергеевне, где он написал, что я являюсь ее последним учеником, и стал описывать какие-то его с ней разговоры. И там было написано, что я ей продлил жизнь, тем, что она со мной работала, и если честно, я не мог себе представить, что я в судьбе этой великой женщины могу явиться таким человеком. Я такое не мог себе представить, пока не прочитал это в газете «Труд». Это очень льстило, что мне выпала такая удача.
