– Николай Максимович, у вас бесчисленное количество ролей, были и Париж, и Нью-Йорк, Лондон, был весь мир. А были ли предложения от зарубежных театров, приглашали вас в труппу, и если были, почему вы отказались?
– Поначалу были, конечно. Но в балете принято, чтобы труппа была стабильная, тебя берут молодым, а потом они скажут, что взяли не очень хорошего, он был подающий надежды и мы из него сделали… А когда ты уже звезда, то тех, кто скажет, что «мы пригласили звезду», таких уже не было.
У меня было приглашение, когда я окончил школу, в Ковент-Гарден. Кто-то от них был и со мной серьезно разговаривали, чтобы меня взять в школу Ковент-Гардена на полгода, а потом зачислить в труппу как их выпускника. Но у нас денег не было, 1992 год, только развалился Советский Союз, мама была очень больна и я, конечно, отказался.
А потом, я был влюблен в Большой театр и у меня перед глазами только восемь колонн, квадрига – и я хотел этот репертуар.
Мне, во-первых, нравился репертуар Григоровича, я григоровичевский артист. Для меня все равно его «Лебединое озеро» – лучший вариант, его «Щелкунчик» – лучший вариант, и я хотел танцевать это. Я это получил и был безумно счастлив.
– А вы уже были звездой, когда Рудольф Нуреев…
– Нет, нет. Я только пришел в театр. Как раз мы приехали в Лондон в 1993 году, мы третьего числа прилетели, а шестого января его не стало. И я очень хорошо помню, как нам на сцене объявили, у нас была какая-то репетиция, и Юрий Николаевич заплакал, когда ему сказали, у него полились слезы, они же очень дружили. Была минута молчания. Восьмого числа у нас была репетиция и это был день рождения Улановой, Григорович ее поздравил. Девятого мы открыли гастроли, и он полетел на прощание с Рудиком.
– Вы с Нуреевым не были знакомы?
– Нет, я его не застал. Просто по возрасту никак не пересекся.
