– Коля, а если бы Майя Михайловна уехала, ее много раз приглашали сбежать… Что было бы с Плисецкой?
– Ничего не было бы. Она вообще не их артистка была. Нельзя путать туризм и эмиграцию. Просто Майя Михайловна, она… У нее же вот эта жизнь необыкновенная. Она была феноменальна. Она – гений. Вот она реально живой гений была в балете. Уникальность ее была в том, что она станцевала 20 лет, 20 лет, а потом еще 30. Вот эти 20 и 20 она танцевала классику, которую – вот если бы она бы там, заграницей оказалась, а этого репертуара там не было.
– Подожди. Когда она в «Болеро» стала танцевать на этом круге…
– Она уже была взрослая женщина.
– Кто до нее? Хорхе Донн до нее был первым…
– Нет-нет-нет. Была Душка Сифниос. Хорхе Донн – это уже все третий-четвертый состав. Была такая дама, ее звали Душка Сифниос. Для нее был поставлен этот спектакль. А потом, когда это уже исполнил второй, третий артист…
Просто очень большая удача, что Советский Союз Майе Михайловне позволил это исполнить. Они же могли это зарубить. Это просто большая удача, и здесь надо отдать должное Фурцевой, потому что мне очень многие и разные люди рассказывали, что все-таки Фурцева безумно любила и уважала Майю Михайловну и очень много для нее сделала, несмотря на то, что Майя Михайловна достаточно резко о ней отзывается в своей книге
– Чудовищно отзывается.
– …но многие говорят и свидетельствует об обратном.
– Когда убили Кеннеди, а у Майи Михайловны был тур по Америке, Фурцева слезами обливалась и говорила:
«Товарищи, вы подумайте, советская балерина танцует в Далласе, где уже пролилась кровь. В белой пачке на фоне черного бархата. Это живая мишень, товарищи».
Остались же стенограммы Фурцевой о Плисецкой.
Из разговора с Андреем Карауловым
