Николай Цискаридзе: «Москву я люблю больше всех остальных городов»

Народный артист России, ректор Академии Русского балета имени А.Я. Вагановой Николай Цискаридзе – человек редкого обаяния и невероятной творческой судьбы: один только перечень фактов его биографии можно перечитывать как захватывающую историю…

– Николай Максимович, ваша жизнь полна удивительных, зачастую необъяснимых событий. А вы верите, что человеческая судьба прописана свыше? Вы вообще фаталист?

– Уверен, что прописана. Ведь если представить, что ребенок, который буквально в одну секунду вознамерился стать «главным человеком в Большом театре», им стал, то, конечно, тут есть элемент чуда. Уж какие передо мной возводили железобетонные стенки, а я их все переступал, шел дальше и всего достигал. С одной стороны, мало кому так благоволила судьба, а с другой – никому из моего поколения такие препоны не ставились. А оно все равно складывалось…

– История с «Жизелью» тоже отдает мистикой: ваше увлечение театром началось с этого балета, и в дальнейшем он стал буквально знаковым в вашей творческой судьбе. Вообще, чем могла так увлечь «Жизель» ребенка в три с половиной года?

– В три с половиной года я увлекся не «Жизелью», я увлекся красотой. Я знаю точно: поначалу меня восхитило здание Тбилисской оперы, потому что это – старинный дворец с огромными залами, лестницами. Эта люстра… Ребенок, который жил в Советском Союзе в простых условиях, попав во дворец, испытывал восторг. Потом раскрылся занавес, и вдруг люди полетели, кто-то поднялся из-под земли, как казалось. Для меня там была сказка, ничего подобного я никогда прежде не видел. И я хотел попасть в это нереальное.

– Ваша карьера танцовщика завершилась опять-таки «Жизелью»…

– Да, но это я сам поставил себе «отметку», когда это должно произойти. Когда-то я пообещал своему педагогу, что не стану танцевать дольше 21 года, и слово свое сдержал – как потом выяснилось, свой последний спектакль станцевал буквально «день в день». Это, конечно, случайное совпадение, но год я себе определил сам.

– Кто знает, бывают ли вообще случайности? Во времена вашего детства в Тбилиси ничто ведь поначалу не располагало к тому, что вы выберете балет, однако «звезды сошлись». Кстати, мама, в конце концов, одобрила ваш профессиональный выбор?

– Ой, не могу сказать. Мама ушла так давно, я был очень молод, мы не успели про это поговорить…

– Вы – известный перфекционист, и даже решение покинуть сцену приняли, когда поймали себя на том, что в первом акте не бежите к домику Жизели (к слову, опять-таки о «совпадениях»), а идете, чтобы экономить силы…

– Быстро иду!..

– Да, разумеется, быстро идете. И все же этого оказалось достаточно, чтобы задуматься о завершении карьеры танцовщика. Такой перфекционизм в профессии бесценен, но не мешает ли он в обыденной в жизни?

– Мне ничего не мешает, понимаете?

– Это, правда, здорово. Как и то, что мы по-прежнему имеем возможность время от времени видеть ваши выступления. Чего стоит только «Танец в сабо» из «Тщетной предосторожности»! Вы невероятно органичны на сцене…

– Еще маленьким ребенком я смотрел фильм «Смешная девчонка» с Барбарой Стрейзанд, и мне очень понравилась одна мысль. Там есть момент, когда главная героиня, не будучи красавицей, должна надеть подвенечное платье и пропеть текст, смысл которого заключался в том, что она является отражением любовных аффектаций своего избранника. И тогда она подложила под платье подушку и исполняла все это как бы в положении. Естественно, это выглядело очень комично. И когда режиссер выговаривал ей после спектакля, что, мол, вы были смешны, она произнесла очень интересную фразу: «Если бы я сделала, как вы хотели, я была бы смешной. А так весь зрительный зал смеялся вместе со мной».

Понимаете, наша театральная профессия – она прекрасна и очень подробно объяснена, допустим, у того же Моэма в «Театре»: вы можете заставить зрителя сопереживать, только находясь над ситуацией. Но в ту секунду, когда вы в эту ситуацию погружаетесь, вы становитесь смешным. Я никогда не хотел быть на сцене смешным, но я обожаю смеяться вместе со зрителем.

– Вы всегда знали, чего хотите, уверенно шли к цели. И при этом говорите, что вам мешали сомнения. Какие именно?

– Ну, когда человек не сомневается, он и не копается ни в чем до конца. Скажем, принимая решение о какой-то роли, я всегда визуально прописывал для себя все «за» и «против», и, только если «за» сильно перевешивало, соглашался. Потому что мне хотелось быть уникальным на сцене и, войдя в Большой театр, где выступал миллион великих артистов до меня, постараться встать с ними в один ряд или хотя бы дотянуться до их планки. А для этого я должен был что-то по-настоящему собой представлять. Ведь если танцовщик в глаза не видел произведения, по которому поставлен балет, говорить больше не о чем. Мой любимый вопрос: «Вы можете пересказать «Спящую красавицу?». И все начинают рассказывать либретто. Но я-то прошу сказку! «А «Щелкунчика»?». Никто же Гофмана не читал! Мои ученики читали, поверьте, потому что я заставлю это сделать. И вот этот момент очень сильно всегда отличал всех, абсолютно всех великих артистов от того ширпотреба, который находился рядом с ними. Он действительно очень важен. И я, выбрав свой путь, всегда был честен в профессии – перед собой, перед зрителем. Мне не стыдно за свои роли, за свои спектакли.

– Выступления ваших питерских учеников в Москве всегда ждут с нетерпением. И вы ведь очень многое уже успели сделать для Академии Русского балета на посту ее ректора…

– Когда меня выбирали на должность ректора, я должен был представить свою программу. Ее утвердили, и через три года программа была выполнена. То есть я уже сделал то, что до меня люди не делали предыдущие 25 лет. Все помещения, которые требовали ремонта, отремонтированы и открыты. Это с хозяйственной точки зрения. А с точки зрения творчества… Ну пусть кто-нибудь повторит то, что сделано мной за эти годы. Поэтому я могу спать очень спокойно (Смеется.)

– Вы с некоторых пор выступаете как колумнист на портале информационного агентства и радио Sputnik Грузия. Это ностальгия по детству или желание попробовать себя в новом качестве?

– Да нет, это меня попросили. Это дань Грузии, моей родине. Я много раз подчеркивал, что, да, я русский артист, российский гражданин, но я – грузин, и очень этим горжусь.

– Но ведь и Москву вы тоже любите?

– Москву я люблю больше всех остальных городов, всегда, с раннего детства, хотел жить только здесь. У меня ведь мама была родом из Москвы, все ее детство прошло в доме на Тверской – это реально тот случай, когда «А из нашего окна площадь Красная видна…». И когда я попал в гости к Алле Сергеевне Демидовой, которая как раз живет над бывшей маминой квартирой, я убедился, что у мамы из окна действительно была видна Красная площадь. И я подумал: «Как ты могла!..». Нет, ну даже, когда я был маленький, не видел всего этого, у меня в голове не укладывалось, как можно было от всего этого отказаться?! А мама, наоборот, не любила этот город, ее раздражала суета, ей хотелось солнышка, покоя, она вообще была такой очень спокойный человек. У меня все по-другому, мне всегда был близок московский ритм, который заряжает энергией, и ничего меня не останавливало, помню, нравились даже очереди. Совершенно особенное ощущение, когда находишься здесь. Балет, конечно, придал моей московскости уже совсем другой окрас, ведь я все-таки где-то в 20 лет стал одним из самых известных артистов нашей страны…

– Если я попрошу вас вспомнить самое яркое впечатление детства и – в карьере танцовщика?

– Я танцевал свой первый спектакль как солист в Лондоне, и ко мне с поздравлениями подошли три человека – Григорович, Уланова и Семенова. И это было, как если бы я попал в сказку и со мной заговорили бы боги. Ну еще как-то было понятно, что меня поздравляет Юрий Николаевич, потому что это была его идея, и он меня в 18 лет вот так «выкинул» на орбиту… Но то, что подошли Галина Сергеевна Уланова и Марина Тимофеевна Семенова, и мной очень серьезно заинтересовались, и с этого дня я стал их учеником, – вот это, конечно, самое яркое мое впечатление как артиста. Потому что я разговаривал с людьми, о которых до этого читал в книжках.

Детство… Даже не знаю. Хотя есть один момент. Меня крестили младенцем, и, естественно, я ничего не могу помнить. Но до сих пор вижу картинку – не знаю как, откуда. И когда я описал маме, кто, где стоял, во что был одет, откуда падал свет, она сказала, что все точно так и было. И это очень яркое впечатление.

– Ваша мама обладала уникальными способностями. Может быть, они в какой-то степени передались и вам?

– Возможно.

Беседу провела Марина Юрьева для издания «Москва Зa Кaлужcкoй зacтaвoй»


Добавить комментарий