– Николай Максимович, такого количества интервью с вами, которое есть в сети, по-моему, нет ни у одного артиста. И вы где-то сказали, что с одной стороны – это радость, потому что можно высказаться, чтобы тебя не переврали, а с другой стороны – это тяжело, потому что, как я понимаю, вам очень сложно задать вопрос, который еще не задавали. Вы уже многое услышали и на многое ответили. Но все таки, есть ли такая тема, такой вопрос, на который бы вам очень хотелось ответить, но его еще никто не задал?
– Мне обычно задают очень много вопросов. Просто есть темы, которые я не очень люблю затрагивать. Меня так воспитали, что просто об этом не говорится: это все, что касается личной жизни – домашней жизни. Даже если бы у меня спросили не про меня, а про тех, кто со мной в самом близком окружении, я бы в жизни не ответил. Про всякие политическо-национальные темы, про деньги. Я могу высказаться насчет денег только как руководитель. А так, что мне хотелось, чтобы мне задали – нет.
Мне повезло очень рано попасть в обойму артистов, которые по всему миру постоянно давали интервью. Мы когда приезжали в какой-то российский город, приходили, как правило, журналисты. И мой коллега, который обычно со мной сидел в раздевалке, он всегда им говорил так: «Есть три самых любимых вопроса Николая, которые ему никогда не задают. Задайте обязательно. Первый: как он пришел в балет? Второй: как он соблюдает диету? И третий: нравится ли ему танцевать «Щелкунчика» в свой день рождения?». И все начинали хохотать.
Вы не представляете, сколько раз я говорил про какие-то такие вещи. И каждый раз, когда меня обвиняют в том, что я в интервью говорю то же самое, я отвечаю: «Люди, вы понимаете, в чем дело… Когда я прошу журналистов, можно я не буду отвечать на этот вопрос, потому что я уже отвечал на него, они мне говорят, что читатели их издания этого еще не читали».
Интервью – это удивительная вещь. Конечно, с возрастом учишься отвечать на вопросы, учишься обойти любую тему, но это сразу видно. Даже обходить какую-то тему надо искренне. Вот это свойственно очень мало кому.
– Ну о вашей честности и искренности можно слагать былины, потому что вы не боитесь говорить правду в глаза. Николай, вы ведь с детства знали, что вы не такой как все, что вы исключительный, и несмотря на это, у вас с детства были строгие педагоги…
– Ну потому что они знали, что я лентяй и что этот «исключительный материал», который сломается быстрее всех.
– В связи с этим вопрос вам как мастеру, как педагогу. Согласитесь, что сегодняшний день отличается от той формы существования, как в школе, так и во взаимоотношениях с самим собой, когда вы росли. В то время было стыдно выделять себя из толпы и вообще наслаждаться собственным я, а сегодня это является неотъемлемой частью. Насколько вы строгий мастер, педагог? И насколько сегодняшняя молодежь готова слышать вас, вашу строгость? Или вы это делаете, строжите, в какой-то мере специально?
– Мне кажется, что, конечно, большой плюс мне прибавляет то, что я руководитель, и все понимают, что я могу сильно наказать. Но, с другой стороны, я никогда не перехожу грань репетиционного зала. Я их в жизни не строю, не ругаю. А лично своим ученикам, я могу за невнимательность, за плохое поведение сделать замечание.
Те классы, которые я брал, я им сразу говорил, что прогуливать – нельзя, не только у меня, ни у кого. Если хоть один педагог мне скажет, что ко мне вы пришли, а к ним нет, то все, я больше к вам не приду. И так далее. Потом они понимали, что если я говорил, что что-то надо прочитать, то это надо прочитать. И в чем-то я их заинтересовал.
Мне очень приятно, что, когда они уже выпустились, они не остановились в походах в музеи, они не остановились в развитии. Моя строгость – она только для дисциплины, больше ни для чего. Потому что они уже много раз убеждались, что если им нужна «моя печень», то я ее достану и отдам сразу, не думая. Я просто другого отношения к себе не знал.
Мне в этом смысле повезло. Я с детства учился у самых-самых, у меня все время в зале самые-самые. Но в какой-то момент они стали уходить. И мне пришлось у кого-то учиться, потому что артистом ты обязан быть учеником. Мне было так сложно, я ни у кого не мог учиться, потому что я от «богов» сошел к комарам. И поэтому я сам стал педагогом, я стал сам вести класс каждый день оттого, что мне не у кого было учиться.
