Мне не все равно, что «часы стоят»

Гениальная фраза Григоровича: в том зале, где я каждый день вел урок, он все время репетировал. Как-то раз я уехал на гастроли и он месяц приходил и говорил «Часы стоят». Потом приходит в какой-то день и сказал «О, часы пошли». Пианистка сидит и говорит «Цискаридзе приехал».

Мне не все равно, что «часы стоят», мне не все равно, что крыша течет, мне не все равно, что из форточки дует. Пророческая фраза Булгакова, что разруха не в клозетах, а в головах – она имеет подтверждение. Все понимают, что это все – человеческий фактор. Все зависит от тебя.

У меня есть модель, образ идеального руководителя. В Московском училище, где была Головкина, был Григорович – это люди, при которых формировалось мое понятие «школа» и мое понятие «театр». Это были маленькие страны. Вот пока у Головкиной были силы держать все в ежовых рукавицах – школа процветала, и то же самое было в эпоху Григоровича с балетом Большого театра. Все работало как часы.

Я знаю точно, что если «хозяин» неравнодушный человек и он действительно что-то хочет сделать – у него все работает как часы.

Ручное управление было всегда, все было под ручным управлением. В этой стране не может быть по-другому. История показывает, что по-другому на этой территории не бывает.

У меня есть настырность, и когда я за что-то берусь, пока сам это не сделаю, то не успокоюсь, есть в характере такое.

Я умею многое, я могу починить проводку, потому что мама меня этому научила, если надо, то я могу починить кран, меня все время этому учили.

Я был еще маленький, и каждый раз, когда начинал убираться, мама говорила: «Никочка, сегодня воскресенье, сегодня грех убираться», я говорил: «Как ты можешь лежать, пыль, надо ее вытереть», она говорила: «Боже, всю жизнь жила без свекрови и родила ее».

Я начал свою общественную деятельность случайно. Вся образовательная система в стране должна была меняться и это влекло большое количество изменений в самих образовательных структурах. И меня пригласили на один из советов в Министерство образования, как стороннего эксперта. Я с большим удовольствием пошел.

Потом меня пригласили в Совет по культуре при президенте именно в тот год, когда начался скандал по ремонту Большого театра, когда с моим именем только это отожествляли.

Тогда советником президента по культуре был Лаптев. Он мне позвонил и сказал: «Николай, я считаю, что вы яркий артист, человек с гражданской позицией – вы обязаны войти в совет по культуре» и прислал мне в Большой театр официальное приглашение. Я был очень поражен, если честно, я не верил, что это возможно, тем более в такой сложный момент.

Я сначала ходил и молчал все время, я слушал, мне было очень интересно.

У нас у всех стоит микрофон, мы можем в любой момент нажать, но для того, чтобы высказаться, пишем президенту бумажку, с просьбой сказать что-то, и он дает слово в зависимости от очередности.

Как раз шел разговор про армию. Я просто нажал на кнопку и сказал Владимиру Владимировичу: «Извините, вы не правы». Он очень удивился, выслушал, возразил мне, а я ему опять возразил и разъяснил, что я имел в виду. Он посмотрел и сказал: «Да, вы абсолютно правы, об этом надо подумать», и дал тут же указание.

Я просто понял, что если я хочу принести пользу своему делу, я должен быть государственным человеком. Я должен работать на интересы государства.

Мне не отказали ни в одном кабинете, когда понимали, что я прав, когда я мотивированно разъяснял – почему. Другое дело, что мне говорили: «Вот это делать сразу нельзя, надо сделать четыре шага для этого» и я это делал. Я не имею права по-другому себя повести.

Если шашку поднял, то бегу – это, видно, что-то в крови. Но что тут было бояться, у меня основная карьера была за плечами.

Я из Большого театра ушел сам. По закону, по трудовому кодексу, никто не мог меня уволить, потому что когда вы на протяжении многих лет подписываете один и тот же договор, в одном и том же статусе – он становится бессрочным. Но дело в том, что я не хотел танцевать, я не хотел ни с кем бодаться.  В прессе писали бог знает что, но мне это было неинтересно, и к тому же у меня уже было предложение стать ректором и уже все было оговорено, я уже знал, чем буду заниматься.

В год вот этого всего безобразия, травли меня за все, что я сказал, на Госпремию была выдвинута дама, которая отвечает за сохранность памятников в нашей стране. И там, естественно, агитировали за нее голосовать. Я встал и сказал, что я не буду голосовать и агитирую всех не голосовать. В тот момент, когда разрушено здание Большого театра, уничтожено и приведено в такой ад, который существует, и эта женщина молчит, давать ей Госпремию – это преступление.

Я никогда не хотел идти против течения. Я хотел заниматься своим делом, а мне не давали. Если бы меня не трогали и загружали бы спектаклями, моим ученикам стали бы давать работу – меня никто бы не нашел, я бы из этого зала никогда не вышел. А меня наоборот стали туда не пускать и у меня появилось время оглянуться по сторонам.

Чувство проигрыша мне незнакомо по одной простой причине: мне очень понравилась фраза Наполеона, что проигранное сражение – это не проигранная война. Очень часто надо сделать шаг назад, чтобы потом сделать два шага вперед.

У меня всегда на зеркале висело стихотворение Киплинга «Если»: «Все проиграть и все начать сначала…». Это же так интересно.

Понимаете, проигрыш – для слабых. Ведь как прекрасно ситуацию переступить. Жизнь в Большом театре меня научила моментально просчитывать интригу. И, конечно, учителя у меня были в этом плане великие. Марина Тимофеевна меня учила не только ногами шевелить, но и головой думать.

Человек, который знает, что такое полет, не будет ползти, он не будет пресмыкаться, ему это не надо, потому что он знает, какое счастье быть в свободном полете. Я прекрасно освоил другую профессию и начал ею заниматься.

Мне всегда хотелось узконаправленности, мне хотелось заняться творчеством и чтобы меня больше не трогали, а меня подвигли на ректорскую должность. И уже когда я стал работать, то понял, что моя должность не подразумевает занятие только искусством, к сожалению. Ректор является интендантом всего: ты отвечаешь и за здание, и за общежитие, и за коммуналку, абсолютно за все. У ректора слишком много направлений – и с него слишком много спрашивают.

Я в принципе знаю точно, что если я когда нибудь выращу себе преемника – и своим ученикам я это уже сказал, что если в ком-то увижу способность быть большими начальниками, – то я с большим удовольствием останусь просто педагогом. Я буду сидеть в своем зале и репетировать. Руководите.

Общественная работа, к сожалению – это очень большая трата времени, потому что у меня стоят дети, мне надо что-то репетировать, мне надо заниматься каким-то другим делом, которое тоже очень важно, и я знаю, что его никто не сделает, кроме меня. Но не сделав ту часть, я не могу свободно, нормально, полноценно делать эту.
Не выполняя эту общественную работу, никогда нельзя будет сделать следующий шаг. Состоять в каком либо совете – это работа. У меня есть очень хорошие примеры перед глазами, людей, которые в нашей стране действительно решают очень большие вопросы. И если бы они не состояли в том, втором, двадцатом, сороковом совете – вопросы не были бы решены.

Я сидел на одном совещании в качестве ректора. Был мониторинг эффективности учебных заведений в стране. Так, на первом месте была Астраханская консерватория, которая обошла ЛГИТМиК, Щуку, Щепку, Московскую консерваторию, Петербургскую консерваторию, МГАХ, АРБ, по всем показателям, по научным статьям, по индексу цитирования. Я хохотал сидел. Я не стесняясь сказал: «Хорошо, я не умаляю достоинств Астраханской консерватории, но назовите мне хоть одного выпускника…». Ну, Московская может просто встать и сказать: такой-то и такой-то, или Петербургская может сказать: Чайковский, Шостакович, Прокофьев и тихо сесть. А те – кого могут назвать?

Или когда я встал в Совете по культуре, это было одно из моих первых заседаний, я просто орал, кричал, когда признали ЛГИТМиК – неэффективным ВУЗом. Я сказал: «Как можно признать ЛГИТМиК неэффективным ВУЗом, институт, который выпустил Неелову, Фрейндлих…» и стал перечислять. А кто тогда эффективный? Покажи мне. Потому что критерий – не выпускники, не результат, а как кто-то, какая-то «тетя Дуся» заполнила галочки.

Недавно, не буду говорить кто, написал президенту письмо, что вот так-то и так-то, вы велели открыть нам такое-то учебное заведение, потому что мы должны растить «элиту российского искусства» там. Я сказал: «Подождите, а мы кто? 280 лет все эти великие люди, портреты которых висят в Академии русского балета и которые здесь учились, они не элита? Это кордебалет был? А вот сейчас вы открыли и это элиту будет растить. А в АРБ 280 лет препарасьон делали».

Да, надо развивать регионы, надо им помогать. Но как можно уничтожать главное? Если не будет существовать улицы Зодчего Росси – балет не нужен в этой стране.

Forbes опубликовал рейтинг ста лучших учебных заведений нашей страны. На двадцать первое место попала Академия русского балета – среди таких «монстров», как МГУ, СПбГУ, Экономический университет и так далее. Но из ВУЗов культуры – мы на первом месте. Для меня как для руководителя – это победа.

Я единственное чего не понимаю, как может Академия русского балета или Академия художеств или училище МХАТа с кем-то конкурировать. И я уже давно предложил, что должно быть 15–20 образовательных учреждений, которые не должны ни с кем конкурировать – они являются достоянием государства, им всегда должна выделяться такая-то сумма, их здания должны поддерживаться на «вот такую» сумму, им должна даваться сумма на такое-то количество обучающихся и на зарплату для такого-то количества преподавателей такой-то квалификации.

В этих учебных заведениях – это наше достояние – всегда должны быть лучшие профессора, и значит они должны оплачиваться соответственно. Они не только должны почитать за честь там работать, но и держаться за это место, это должно быть успешно, это должно приносить не только моральное удовлетворение, но и материальное.

Я все время говорю: как же прекрасно во Франции, это сделано гениально. Твой день рождения, в определенном возрасте, является последним днем работы в этом качестве. Что бы ты ни сделал, ты достиг 42 лет, тебе говорят «Спасибо! До свидания».

Если ты дослужился до положения звезды – как было у меня, я был премьером Большого, – тебе обязаны предоставить работу педагогом, обязаны. Дальше ты можешь прослужить до 65 лет и в твой день рождения тебе делают в ротонде шампанское и «привет». Потому что ты должен уступить место следующим. И ничего не может по-другому повернуться.

Это правильно, потому что ты прекрасно знаешь, что в 65 лет ты обязан будешь уступить свое место другому человеку, поколение должно меняться. Не так как у нас – вдруг в один прекрасный день в Большом театре мы поняли, что все наши педагоги стали уходить один за другим. А кто их заменит? А никого.

Вот эта французская законодательная база в области культуры мне безумно нравится. Потому что там прописан каждый пункт. Вы можете сделать вот это, это и это. Хотя в Императорском театре было все прописано очень четко, что можно и что нельзя, до какого уровня можно было дойти. Надо ориентироваться на логику профессии.
Нельзя прописать одинаковые законы для музыкального училища и для хореографического – это разная методика преподавания, разный подход к этому, разное количество часов – это разная специфика.

Мы очень сильно проиграли в 90-е годы и особенно в начале двухтысячных. Вот эти «успешные менеджеры», которые пришли в руководство театров, они уронили планку искусства до неузнаваемости.

В чем советское искусство выигрывало, во всех областях? Это было – искусство звезд! Художники, выставки, имена, артисты, музыканты, певцы… Кто угодно. А сейчас? Есть, но многие из них не ассоциируются с Россией. Нет звезд.

А пока сидят менеджеры в театрах – никогда не будет звезд, потому что им звезды неудобны, потому что они хотят получать зарплату больше, чем звезда, они хотят давать интервью, они хотят быть звездами, не будучи звездами.
Где-то до 1996 года мы приезжали на гастроли, в центре сидели: сначала Григорович, потом Васильев, все звезды, а директора сидели где-то сбоку, если их вообще сажали на пресс-конференции, если их вообще звали. Сейчас ни одного артиста, только администрация дает пресс-конференции, в лучшем случае два артиста сидят – и то к ним будет какой-нибудь глупый вопрос, где они скажут, что «перемена климата влияет…».

Когда я все это вижу… Это первый плевок в русское искусство. При чем тут администрация, при чем тут обслуживающий персонал и искусство? Когда мы опустили планку, все и рухнуло.

Театр-дом больше не существует. На самом деле катастрофа и заключалась в том, что некоторые люди пропагандировали, что театр-дом – это плохо. Им «жалко» этих артистов, которые постоянно ходят в один класс, постоянно ходят репетируют с одним педагогом – это же ужасно, по их мнению. Вот это катастрофа, когда люди с таким мировоззрением приходят, дорываются до рычагов управления. Об этом написано дикое количество произведений. Шариковы пришли, время Шариковых, к сожалению.

Рецепт возрождения, и я говорил это много раз – вернуть искусство творческим личностям. Да, будет много ошибок, будет много сложностей, будет пертурбация, будут «крики», но тогда искусство восстановится. Не может искусство рождаться людьми, не имеющими отношения к искусству. Я уверен, что личность может изменить ситуацию, что человек может заставить работать, абсолютно в этом уверен.

Я не переношу театр в жизни, я обожаю театр в театре – и это была моя жизнь.

Я вспоминаю свое детство, когда моя мама привела меня на «Иоланту», пела Тамара Милашкина. Дневной спектакль, красивые декорации, хорошо играл оркестр и на сцене стояла Милашкина и божественным голосом пела. Вот это театр, о котором я мечтаю. Это был вкусный буфет, давали хорошие конфеты, стоял павлин с хвостом, на которого я смотрел с восхищением, а мне было очень мало лет.

Театр, в котором на дневном спектакле поет Милашкина, – это тот театр, о котором я мечтаю, чтобы уровень исполнения даже для детей был самым высоким.

Когда я уже стал артистом Большого театра и мне стали поступать предложения уехать… Я уже вроде решусь, но что-то происходит и не случается, а с другой стороны – я и не хочу этого делать.

Я зайду в зрительный зал Большого театра, постою, посмотрю и подумаю: «Господи, ну разве вот это можно на что-то променять?..».

Источник YouTube канал Академии им.Вагановой