– Николай Максимович, у вас довольно много учеников, вы и сейчас преподаете, а есть ли у вас свои профессиональные секреты?
– Одно дело, когда ты ведешь класс. Это рутинная работа, это работа реставратора, который должен не только настроить тела своих коллег, но и учесть степень усталости, подготовленности и целей каждого. А репетиция – это совсем другое. Ты должен в эти моменты жить жизнью другого человека. Несмотря на то что твоя воля должна оставаться главной. Надо растворяться в ученике, это очень сложно.
– А какие проблемы самые «больные» в балете?
– Балет — профессия молодая. Только единицы могут себе позволить полноценно работать в зрелом возрасте. В основном, люди не работают, а просто занимают места. Сейчас за деньги можно купить что угодно — партию, спектакль. И на деле к концу третьего или четвертого акта ползала остается пустым.
Вообще, в балете сегодня катастрофа, как и во многих других областях. Уничтожив Советский Союз, следом разломали все, что было хорошего. В том числе систему образования, подготовки кадров, театральные традиции. По сути, я в той плеяде, с которой пришел в театр, был самым младшим. Можно сказать, что я — последний танцовщик Большого. А после нас не пришел никто. Солисты есть хорошие, а место танцовщика вакантно.
С тех пор как ушел Григорович, были очень слабые руководители. С тех пор не было никаких свершений. И теперь мы пожинаем плоды, когда нет художественного лидера.
– Николай Максимович, поговорим о здоровье, вы придерживаетесь каких-то диет?
– До 30 лет вообще об этом не думал. Мог есть жареную картошку, хлеб с маслом, запивать пивом и не набирать ни грамма. А вот после операций под наркозом (а их у меня было десять) нарушился обмен веществ. И я стал пухнуть от воздуха. Пришлось пить таблетки, и в какой-то момент все сбалансировалось. Потом стал питаться раздельно. Ел только овощи и мясо, ничем не заедая. Вечером — только рыбу. С утра употреблял углеводную пищу.
– В 2003 году вы перенесли очень серьезную травму ноги. Как вы это преодолели?
– У меня порвалась крестообразная связка. Потом начался кожный стафилококк, сепсис… В общем, спасали по всем параметрам. Был один шанс из миллиона, что я выживу и что мне оставят ногу. И никто не верил, что я буду танцевать. Лечащий врач сказал, что придется ходить с палочкой.
А когда я снова вышел па сцену, он, мой доктор, присутствовал на этом спектакле. Стоял и плакал. С ним была его дочь, и она мне сказала: «Моему отцу 70 лет. Знаете, я ни разу в жизни не видела у него на глазах слезы». Так что чудо свершилось дважды.
Иногда приходит такой момент, когда нужно остановиться. И ты не знаешь, что будет завтра… У людей, которые меня любят, не было сомнений, что я вернусь. Физическая боль прошла почти сразу. Я вообще боль плохо чувствую. Было больно другое. Рядом бежала толпа людей, которые радостно кричали: «Акела промахнулся!».
Мое место было слишком завидным. И многие надеялись, что вот меня не станет, и они займут его. Но дело оказалось не во мне, а в них. Меня не было год, а никто не мог сесть на мое место. Все влезли в телевизор, но так же быстро оттуда вылезли.
У меня стальной характер и воля. Я пройду любую, даже железобетонную стену. Понимаете, душа должна совершенствоваться. Я всегда восторгаюсь людьми, которым много лет, а они выглядят достойно. У них нет злости на лице. Нет комплексов.
– Вы одинокий человек?
– Ни в коем случае, просто свою личную жизнь не хочу обнародовать. Мой мир закрыт. Может, это как раз и правильно, людям я интересен своей профессией прежде всего. Очень мало людей, которых я буду слушать, и еще меньше, кого я стану слушать безоговорочно.
