– Николай Максимович, когда вы переехали в Санкт-Петербург не окончательно, но руководить Академией, многие говорили, что москвич не может руководить Петербургским училищем. Вас потом упрекали часто в этом.
– Просто дело в том, когда кто-то что-то хочет сказать, он найдет любой повод.
Я много раз это объяснял. Несмотря на то, что я сначала учился в Тбилиси, потом я учился в Москве в училище, потом работал в Большом театре 21 год – был одним из главных артистов в этом искусстве в мире, у меня никогда не было московских педагогов, несмотря на то, что я территориально в Москве находился.
Все педагоги, кто меня учил в Тбилиси и в Москве, – заканчивали школу на улице Зодчего Росси. Вот такое стечение обстоятельств.
Это удивительная вещь! В момент, когда Академией руководила девушка, которая была ее выпускницей – в городе Ленинграде она училась, но ее педагог была выпускницей московского училища. Но почему она могла считаться не москвичкой, а я должен был считаться москвичом?
Вообще это очень странно, это такой растянутый «конфликт» между этими городами. Есть такой старый анекдот – «Грузины лучше, чем армяне. – Чем лучше? – Чем армяне!». То же самое. Петербуржцы лучше, чем москвичи? – Чем лучше? – Чем москвичи!
– А вы видите какую-то вообще разницу?
– Никакой разницы!
– Я где-то слышал, что в Большом театре сцена больше и размашистее.
– Самая ленинградская балерина Галина Сергеевна Уланова, которая была одним из моих педагогов, она написала… есть книга о ней, где собраны ее интервью, вот она в одном из этих интервью рассказывает.
Она переехала из Петербурга в Москву – в 44-м году ее перевели окончательно работать в столицу, и одно дело, она всегда приезжала в составе ленинградской труппы в Большой театр, а тут она оказалась в тех спектаклях, которые она танцевала в Петербурге, и стала танцевать уже в московском.
И она рассказывает, объясняя, что «когда я попала в эту обстановку, я поняла, что мне надо изменить грим», потому что по-другому надо красить лицо, потому что слишком большое расстояние до зрителя; надо изменить все мизансцены, жестикуляцию, потому что «если я буду двигаться так же, как Мариинском театре, меня никто не будет видеть в Большом». Это совсем другое, потому что пространство диктует.
У нас же нет крупного плана, у нас есть один план. Те, кто сидит на галерке, вообще видит нас в размере муравьев. Умные люди это понимали. Но, к сожалению, журналистам нужен информационный повод. Это потрясающий информационный повод постоянно рассуждать про конфликт двух столиц. Это идеальный информационный повод!
Потому в любом случае к этому будут возвращаться. Будет царизм, Советский Союз, демократический строй – какой угодно! Все равно будут выяснять – где и кто же лучше?
– Все-таки это действительно интересная тема: вот это отличие двух сцен. Они просто немножко по-другому устроены.
– Все зависит от пространства, которым ты владеешь. Потому что в Мариинском театре, я часто тоже это рассказывал, когда Матильда Кшесинская вызвала на дуэль Дягилева за то, что тот зевнул во время ее вариаций.
И когда я это читал в школе, я еще не танцевал на сцене Мариинского театра – я танцевал на сцене Большого, я думал, что это анекдот, потому что в Большом театре не видно, там не видно никого, кто сидит в ложе. Ты подразумеваешь, что там сидит кто-то, если хорошее зрение, можно сказать, что это женщина, а не мужчина, но кто это – определить невозможно, тем более увидеть: зевнул этот человек или не зевнул.
Но когда я попал в Мариинский театр, я понял, что это абсолютно правдивая история, потому что настолько меньше театр, настолько меньше пространство, что если у тебя тем более хорошее зрение, ты точно увидишь, что человек зевнул. Это правда.
