В Советском Союзе нельзя было говорить о соблазнении и надо было это все нивелировать. Тенденция была такова, что советская цензура пыталась навязать нечеловеческую любовь между Жизелью и Альбертом. Но на самом деле это не так, и смысл спектакля из-за этого был бы искажен.
Никакой любви у графа к Жизели нет. У него есть очарование ее юностью и миловидностью. Да, у нее есть влюбленность, а у него нет. Он пришел получить удовольствие. Она его, это его собственность. И это не надо никогда забывать.
Когда Альберт начинает танцевать, он не понимает эти крестьянские танцы, поэтому подтанцовывает шутя. Его все это развлекает, вся эта ситуация его очень умиляет.
Во-первых, он одет как крестьянин. Когда он выходит из домика, то первое, что он спрашивает, – это как он выглядит? Как, не плохо, да? И то, как он поправляет на себе одежду – крестьянин так никогда не сделает и не будет себя так осматривать. Для него это просто карнавал и развлечение.
Диалог Альберта с оруженосцем, когда граф просто отворачивается от него, оруженосец начинает кланяться и понимает, что ему надо уйти. Никаких приказных движений нет. Он просто поворачивается к нему спиной.
Но когда раздается звук рожка и начинает появляться свита, он сначала хочет сбежать, но одергивается, понимая, что это его свита. Просто его застигли за неудобным действом.
И тоже важный жест: он как бы говорит, что замечтался. А для его невесты это все очень серьезно. Что значит замечтался? И когда он говорит невесте, что замечтался, она протягивает ему руку для поцелуя. Она его не то чтобы прощает, она его понимает, мол, это же прислуга и нечего чрезмерного в этом всем нет.
И когда бежит Жизель, она не разбивает их. Она, оттесняя его, прикрывает. Опять-таки: аллюзия со вторым актом. Жизель не может ее тронуть, потому что она не верит, что он граф. Она еще верит в то, что он ее. И когда я вижу эту глупость на сцене, меня берет досада. Это такая неотрепетированность.
Очень интересна сцена безумия Жизель. Опять-таки, это не сумасшествие. Потому что за минуту с ума сойти невозможно. Это, как говорила Уланова, безумное потрясение, которое привело к гибели. Там ведь не просто обман. Жизель сталкивается с тем, что ее обманул не простой парень, она сталкивается с невозможностью обрести счастье никогда. Потому что крестьянка соединить свою жизнь с графом не может.
Она начинает гадать на невидимой ромашке, потом она хватает шпагу и чертит вокруг себя магический круг, что тоже является оккультизмом. Шпагой она хочет себя заколоть, но ее у нее отбирают. Жизель не узнает Ганса и у нее начинается истерика. Она узнает только маму, и уже перед самым концом Жизель узнает возлюбленного Альберта и умирает на его руках.
В свое время я сказал Галине Сергеевне: «Я боюсь трупов». Она ответила: «Коль, ну тогда покажите, что вы их боитесь». Поэтому Альберт, будучи юношей, выросшим в определенных условиях, не видя ничего подобного, и который пришел просто поразвлекаться с девушкой, вдруг осознал, что на его руках она умирает. И первая реакция, которую я изображал, была такой, что я отпрыгивал, шарахался от нее. И это нормально, потому что любой адекватный человек так себя поведет.
Мы очень много об этом спорили с Владимиром Васильевым. Я говорил: «Я по-другому не буду играть. Буду делать так и все!». Я как бы играл такую вещь, что раскаяние начало приходить в ту секунду. У него к Жизели была еще не любовь, а жалость. Никакой любви там не было, а есть жуткая жалось, ведь эта девушка своей внешностью его очень заинтересовала.
Ему становится стыдно, потому что он не ожидал, что его желание к такому мимолетному получению удовольствия приведет к трагедии и тем более смерти живого существа. «Убийство по неосторожности» – это бытовая сцена, абсолютно модная в обществе середины XIX века.
Дело в том, что по спектаклю Лавровского, его первой версии (и как я понимаю, это было и в XIX веке), Альберт дальше убегал. Это в нашей версии в Большом театре он ее обнимает и лежит с ней. А Жизель должна остаться в руках у мамы. Вот эта сцена сохранилась в Мариинском театре. Она сохранилась так, как изначально ее делал Лавровский: Альберт бегает, как бы ищет поддержку, но люди от него отворачиваются. Оруженосец его укрывает плащом и они убегают.
В версии Большого театра он обратно идет к Жизели, обнимает ее, показывая, что он в нее влюблен. На самом деле его не должно там быть, он должен с позором скрыться. Не забывайте, ведь он отрицательный персонаж.
К сожалению, исполнителей, которые появились недавно, невозможно отличить друг от друга, запомнить и увлечься их образом. И для меня последние исполнители романтических спектаклей навсегда останутся Аюпова, Лунькина, Захарова. Это люди, стоящие отдельно от современного балета, которые действительно по-настоящему могут передать удивительный мир романтического существа на сцене.
Но вот что касается современных исполнителей, то я услышал от одного горе-руководителя, что ему очень нравятся современные исполнительницы, потому что они не боятся быть некрасивыми на сцене. В частности, это касается балета «Жизель». Меня так это резануло, это так ужасно. Что значит – некрасивыми?
Ну, во-первых, на протяжении многих десятилетий в XIX и ХХ веке эти роли исполняли балерины в одном составе. Второй состав выходил только тогда, когда кто-то очень сильно заболел, а спектакль нельзя отменить. Это было не так, как сейчас: «восемьдесят» составов «Жизели» в одном Большом театре – и непонятно, кто из них что делает и о чем спектакль. И вот эта вот «некрасивость»… опять-таки, мы возвращаемся к Моэму: сценическое горе и человеческое горе – это разные вещи.
Жаль, но это мало кто учитывает. И эта «некрасивость» не является плюсом. Она является непониманием задачи спектакля. Никто не говорит, что человек во-время горя должен быть прекрасен, но он не должен изображать падучую. Сюжет не про это.
Конечно, этот горе-хореограф, который сказал эти слова о «некрасивости», он перепутал романтизм с неореализмом. И есть великие представители неореализма, которые правда не боялись быть не красивыми, но они не были не красивыми. Их внутренняя наполненность и талант, в момент изображения большого горя, делали из них великих красавиц.
