– Николай, я хочу спросить о вашем детстве, когда вы попали к Петру Пестову. Вы в каком-то интервью сказали, что он был очень жестким педагогом, но в то же время вы безумно ему благодарны за то, чему он вас научил, потому что что бы ни случилось во время спектакля, вы его дотанцуете. И я хочу задать вопрос, ведь ребенок, которому 7–10 лет, когда ему начинают ставить ноги, у него в этом возрасте нет представления о том, что он когда-то может стать звездой балета. Как этому ребенку объяснить, что ему делают «больно», скажем так, заставляют заниматься и так далее, чтобы когда он вырастет, то может быть станет танцевать, например, в Большом театре.
– Ну вот Пестов нас запугивал, в воздухе «висел топор». Я не знаю, как он этого добивался, но в воздухе был «топор», мы не могли его ослушаться. Он накалял атмосферу до такого состояния, что мы его безумно боялись, но при этом очень любили. Вот как это ему удавалось – я не знаю.
Он очень редко нас хвалил, я вообще не помню, чтобы он мне сказал во время учебы в школе, что я что-то хорошо сделал, такого не было. Но я помню, что для меня его слово было законом, пока он был жив. Несмотря на то, что когда я стал уже очень известным артистом и я с ним спорил, как артист с преподавателем, и говорил, в чем он был не прав и в чем он ошибается сейчас, я был допущенным человеком в его доме и я имел право такое сказать, но если бы он мне сказал: «Коля, надо сделать так», я бы сделал.
У меня, наверное, такое удивительное качество, при всей моей сложности, что я не люблю подчиняться, это многие видят и знают, я самый послушный ученик, который бывает на земле. Я своих педагогов, а их было не много, я не то что не ослушивался, я стоял по струнке смирно, даже будучи уже взрослым человеком. Если заходил Фадеечев в зал, а это был мой репетитор в театре, то я был абсолютно маленький мальчик, который выполнял любое его задание.
Для меня педагог – это что-то святое, стоящее на пьедестале, чему я буду верить безоговорочно, преклоняться, иногда даже может буду несогласным при этом, но я не позволю себе ослушаться. Не знаю, откуда это во мне, но так было всегда.
Я в Москве живу напротив училища, в котором я учился, и мои окна выходят прямо на тот зал, в котором мы учились. И как-то, когда я в очередной раз был очень расстроен, моя мама мне сказала: «Ника, ну если ты даже не станешь артистом балета, я же тебя все равно буду любить, чего ты так расстраиваешься, ну не выйдет эта профессия…».
Но я такое, конечно, не рассматривал, я верил, что я буду звездой номер один и это никогда не обсуждалось. И вот я стою в зале и плачу, у меня текут слезы, меня педагог в очередной раз обидел и сказал, какой я нехороший. И вдруг я смотрю на свои окна и думаю: «А там мама и она меня все равно любит, она меня любит любого, даже если из меня ничего не получится», – и у меня высохли слезы.
Я помню, что этот момент мне очень сильно помогал, потому что в дальнейшем, когда уже мамы не было, появились мои театральные педагоги, такие как Семенова, Уланова, а обо мне начали писать гадости, я всегда думал, что мои педагоги тоже меня любят искренне, они в меня верят. И мне это всегда давало очень большую силу. Причем я хочу сказать, что мои педагоги меня ругали так…
Семенова могла подойти и одернуть руководителя балета и заступиться, и Уланова могла оборвать любого человека. Но когда мы оставались тет-а-тет, тебя просто били нещадно по всем местам за то, что ты что-то сделал не так.
На следующий день ты приходил в класс и было все с нуля, как будто вчера не было никакого успеха или какой-то твоей промашки. Все было с нуля, опять в любви, опять в обожании, но все для дела. А в жизни – это были мои лучшие друзья. И если мне была нужна материальная помощь, совет или что-то еще – дом был открыт, пожалуйста, заходи.
И я своим ученикам всегда говорю: «Я на вас могу поругаться только за невнимательность и за то, что вы что-то не сделали. Но в жизни, если вам понадобится моя почка – возьмите».
