Во время учебы не было времени дружить: уроки начинались в 9 утра, заканчивались в 9 вечера – какая тут дружба? Но, естественно, с детьми я общался, года через два после моего поступления в Московское хореографическое училище отношения, конечно, нормализовались.
Помню, самый сложный период был, когда мой педагог настоял, чтобы на зимние каникулы мама отправила меня со всеми детьми в лагерь. И вот я первый раз в жизни поехал.
Ребята всеми возможными способами пытались мне показать, что я среди них лишний. Но и они мне были не нужны.
Они не слышали ничего о тех книгах, которые я уже прочитал, не видели фильмов мировой классики, которые я в Тбилиси давно пересмотрел, не знали даже таких имен, как Феллини и Висконти. А я на этом вырос.
Они не могли отличить картины Тициана от Рембрандта, не видели половины репертуара, который шел в Большом театре, а я видел все. Они не знали разницу между балетами Петита и балетами Григоровича, а я в этом разбирался. И потому все они мне были смешны.
А они, наоборот, часто смеялись надо мной – дескать, мама меня не тому выучила…
Но было в той поездке и хорошее – наконец-то я дорвался до снега! Однажды все уехали на лыжах, а я остался в лагере, потому что ходить на лыжах не умел. И мне было так хорошо одному, на санках, с горки. Никто не толкает, не мешает… Насладился вдоволь.
После двух лет учебы мне впервые позволили выйти на сцену Большого в массовке спектакля «Тщетная предосторожность». Открылся занавес и… я был буквально ослеплен красотой поблескивающего золотом старинного зала.
Мама потом рассказывала, что на моем лице было какое-то непередаваемое выражение. А я просто ощущал абсолютное счастье.
