– Николай, вот ваше высказывание об успехе: «Не нуждаюсь. Просто не хочу ничего другого знать на сцене, кроме успеха. Я очень правильно выбрал профессию, чтобы быть успешным. Меня природа создала так, что я не могу не быть успешным. Вот я приезжаю на спектакль, переодеваюсь, встаю рядом с другими в балетной одежде – и я уже успешен. Если я вытягиваю ногу и начинаю двигаться, то я уже успешен и отличен от многих, потому что опять же природа так распорядилась…»
Скажите, пожалуйста, понятно, что сегодня нет другого имени в России – и это совершенно константная вещь, слово «популярный» тут не годится, подходит слово «знаменитый», – нет более знаменитого имени чем ваше среди людей, которые посвятили свою жизнь балету в России, это совершенно точно.
С другой стороны, когда я это читаю, мне кажется, что в этом нет не то чтобы скромности, нет, может быть, снисходительности даже – к другим, к тем, кто менее талантлив, может быть, менее одарен, но тоже посвятил свою жизнь балету. Вам не показалось, что в этом нет какого-то милосердия к ним?
Николай Цискаридзе: Я никогда не хотел к ним проявлять милосердие. Балет – это армия и очень четкая иерархия.
Был такой очень интересный момент, мы где-то были с Мариной Тимофеевной (Семеновой), в Японии это было, сидели и кто-то меня позвал «Колька, иди сюда». Это был артист, гораздо старше меня, но он был артистом кордебалета. А мне тогда было 19–20 лет, но я был солист, по званию еще не был солистом, но я вел спектакль. Марина Тимофеевна повернулась и сказала: «Кто здесь для вас Колька?», спросила меня мое отчество и говорит: «Запомните, он для вас Николай Максимович, и чтобы я больше никогда не слышала, что вы посмели к нему так обратиться». Но это старый Большой театр.
Все режиссеры, которые тогда вели спектакли, я тоже это уже рассказывал, очень взрослые люди, им было за семьдесят лет, они стучались в гримерку и говорили: «Николай Максимович, можно дать третий звонок?».
Да, мы потом очень сдружились, в жизни я всегда был для них Коленька и для меня они были очень дороги. Вот Игорь Александрович Перегудов, он мне столько советов давал каких-то. Это одноклассник Майи Плисецкой, он очень взрослый был тогда человек и очень добрый.
То же самое было в Мариинском театре. Был такой Алексей Миронов, он был очень много лет режиссером спектаклей и тоже, когда шел спектакль, только «Николай Максимович». В жизни мы сидели, могли позволить себе попить кофе в буфете, похохотать, рассказать скабрезные анекдоты, он был тоже очень старше меня. Но никогда в жизни во время спектакля не было «Коленька» или «Колька» тем более.
Наверное, Марина Тимофеевна изменила во мне это. У меня ко всем было отношение исключительно по иерархии.
Что касается того, что я говорил про успех. Я человек очень ленивый. Вот сейчас для меня самое лучшее время. Я не встаю с дивана, я ничего не хочу, я кайфую, мне не нужна работа, я не тоскую, у меня нет никакой «ломки», я наслаждаюсь этим временем. И для того чтобы себя заставить пойти в класс, встать к станку, я должен был почувствовать «запах крови», я хищник. И мое превосходство над всеми просто благодаря фигуре – оно меня заставляло, оно меня мотивировало, что я не имею права этим так пользоваться.
Когда мы учились в школе, Пестов не мог меня заставить стараться, я очень быстро отвлекался, уставал, так как выносливость у меня была плохая, я моментально начинал смотреть в окно, мои мысли куда-то улетали. Я вообще романтичный ребенок, люблю посидеть и помечтать. Он, естественно, меня наказывал, ругал, шутил нехорошо, а потом в один прекрасный день сказал такую вещь: «Цискаридзечка, тебе столько дал господь, что если ты этим не воспользуешься, он тебя за это накажет». И вдруг я стал стараться. И когда он маме это рассказывал, шутя, говоря, что был потрясен, что я так среагировал, а мама ему говорит: «Вы понимаете, у него няня была очень верующая и я…», а мама была очень верующая и они меня водили с детства в храмы и всем этим пугали, что если я не воспользуюсь, то господь бог меня накажет, если я буду плохо себя вести, буду не вежливым, что обратка будет, что прилетит оттуда. И вот этот момент у меня был, что если я не воспользуюсь по-настоящему, по-полному, то меня накажут.
Еще, когда уже мамы не стало, я закончил институт и мы обмывали мой диплом с Мариной Тимофеевной, она мне сказала: «Колька, для тебя столько сделала Галька (Галина Уланова) и я, что ты не имеешь права это все разбазарить. И запомни: профессия передается добровольно, бескорыстно. Когда ты видишь талантливого человека, ты обязан взяться за него и отдать ему все. Ты понял? Обещай!» – и вот я тогда пообещал. И теперь, если я вижу одаренного человека, тут у меня все включается и мне будет плевать на лень, у меня начинают работать другие ресурсы.
А когда я вижу вокруг себя серость, когда я стою, а все равно лучше всех – это только расслабление. Мне себе всегда надо было объяснять, что у меня вот это есть и я не имею право не пользоваться, я обязан. Иначе я бы просто никогда не дорепетировал, я бы просто подумал, что все равно лучше и ушел. Я и сейчас могу поднять ногу выше и прыгнуть лучше, чем те люди, которые этим занимаются на сцене.
Из интервью Александру Виннику
