Николай Цискаридзе: «Мы очень долго не знали судьбы героя…»

Николай Цискаридзе — самый молодой на сегодняшний день Народный артист РФ. Лауреат Госпремии 2000 года. Альберт в «Жизели» и Джеймс в «Сильфиде». Фархад в «Легенде о любви» и Меркуцио в «Ромео и Джульетте». Солор в «Баядерке» и Голубая Птица в «Спящей красавице», Золотой Раб в «Шехерезаде» и Скрипка Паганини в балете «Маэстро» (С. В. Рахманинов/А. М. Лиепа). И Щелкунчик — о чем хочется сказать особо...

Встречаются Щелкунчики-куклы и Щелкунчики-принцы. Но Цискаридзе танцует Щелкунчика-Гофмана. Или просто исполняет в современном русском балете партию Поэта.

Цискаридзе, ученик Галины Улановой и Марины Семеновой, воспринял «улановское» требование и отточенности, и осмысленности сценического жеста. Возможно, в данном случае именно осмысленность жеста делает его столь отточенным.

Первым спектаклем, поставленным в Большом театре «на Цискаридзе», стал балет приглашенного хореавтора (как говаривали во времена Фокина и Мясина), живого классика французского театра Ролана Пети «Пиковая Дама»

— Для меня с детства, с первого чтения «Пиковой дамы» повесть полна острой, злой, тонкой авторской иронии. Я много читал о Пушкине в последние месяцы — и ощущение даже усилилось. Есть работы пушкинистов о родстве «Пиковой дамы» со «Сказкой о рыбаке и рыбке». Я и с этим отчасти согласен...

— Кто же ваш Германн, в таком случае?

— Человек, одержимый манией. Манией его эпохи, кстати. В России начала 1830-х годов стремление молодых честолюбцев сделать карьеру, разбогатеть было очень жестким. Жестче, чем в Европе тех лет. С этим обязательно следовало успеть до тридцати лет. Потом — все. Старость...

Пети тоже не считает «Пиковую Даму» трагедией (или считает, что это трагедия только для Германна). И мне нравится финал, придуманный Роланом. Финал — с улыбкой, ухмылкой Призрака Графини над телом моего героя.

— Почему же «над телом»?

— Мы очень долго не знали судьбы героя... Много спорили с Пети: он считает, что Германн должен умереть. А я ему доказывал: в христианстве вообще, в православии самое страшное — не смерть, а сумасшествие. Если Бог хочет наказать, он лишает разума. Но он говорил: «Вы слишком молоды и красивы для того, чтоб сойти с ума. Лучше пусть вы умрете». Ну тут я стал просить его: «Можно, я сойду с ума? Можно, я сойду с ума?»...

— Дуэт Германна и Графини в балете — дуэль или любовный поединок? У Пушкина он думает, в наваждении «анекдота о трех картах»: «Почему ж не попробовать своего счастия?.. Представиться ей, подбиться ей в милость, пожалуй, сделаться ее любовником, — но на это все требуется время — а ей восемьдесят семь лет, — она может умереть через неделю...» Кажется, Ролан Пети собирался развить эту линию в балете?

— Это самая страшная фраза повести! Но Пети говорил о другом: «Если нет любви, я ставить не стану». При том, как всякий француз, слово «любовь» он произносит очень часто. И понимает символически. Я помню, эту фразу очень тяжело восприняли... Но ничего амурного, ничего эротического не будет. Ничего любовного у нас не поставлено! Первое, что сделал Пети, — начал репетировать дуэты Германна и Графини. Их встречу во время бала, куда приходят Графиня с Лизой... как я понял, сцена будет затемнена — и начнется напряженный диалог. Страшный диалог: единоборство, нарастающая тревога и висящая в воздухе смерть... Но чья?!

Их дуэт в спектакле подобен дуэли. Или корриде! Вот идея Пети: Германн — это смерть Графини, а Графиня — смерть Германна. Каждый считает с е б я игроком.

— А другого — ставкой или фишкой?

— Да! Там есть очень интересная сцена, когда является тень Графини и показывает три карты. Германн не испуган, не ошеломлен — он просто сидит и холодно смотрит... И вот, когда мертвая Дама показала карты, у него появляется дьявольское выражение лица: поймал! Нет — это она его поймала...

Сарказм пушкинской Графини по отношению к Германну, ее тайный страх перед ним, гордость, смесь брезгливости с ненавистью, спор двух людей как двух эпох, двух миров — все это сохранено.

...Вот на балу Германн предлагает Пиковой Даме руку — она отворачивается. Потом — оступается (как очень пожилой человек). И опять он протягивает руку, и теперь Графиня вынуждена на нее опереться. Но как!

Второй дуэт — в спальне Графини. Очень интересно все сделано. Но практически по тексту повести. Пушкинский диалог сохранен.

— И язык классического танца может передать этот диалог?!

— В спектакле будет много модерна, много драмбалета (но не в нашем традиционном понимании, не как, например, в «Ромео и Джульетте» Лавровского с Улановой: вот Галина Сергеевна бежит в Мантую...).

— То есть Илзе Лиепа — Графиня и вы должны исполнить в балете еще и две драматические роли с жестокой, глубокой смысловой нагрузкой?

— Ну пусть так... Когда Пети выбрал Илзе на эту роль, я был очень рад. С ней интересно работать. Мы спорим, оба что-то предлагаем... Илзе как актриса гораздо опытнее меня. И как человек тоже. Она очень много помогает и подсказывает. А это редкость. Особенно сейчас.

— Итак, мания Германна. Дуэль двух эпох, двух человеческих пород. Поединок ушедшего мира и того, который стремится на смену прежнему, не гнушаясь ничем, но добром не кончит. В пересказе все это похоже на аллегорию. «Три карты» точно завершают пасьянс «Могила Наполеона». Неужели балет будет соотнесен с нашей героической современностью? (Явно более суровой и стяжательской, чем Россия Николая I. И более жесткой, чем современная нам Европа.) Неужели хореограф стремился «сердца собратьев исправлять»?

— Мне трудно сказать, есть ли здесь аналогии. Но Пети не хочет, чтоб это был только XIX век. Я обсуждал с ним свой внешний облик на сцене, прическу. И он сказал: «Все, кроме вас, будут в стиле и в духе эпохи. С очень четким соблюдением исторических норм. Вы — нет. Вы будете вне времени...»

— Что же остается Лизе — Светлане Лунькиной? Ни пасторального дуэта с Полиной, ни Зимней канавки...

— У нас есть дуэт на балу, Лиза передает Германну ключ от комнаты. Но после смерти Графини они не встретятся больше: Лиза только увидит героя убегающим. Я предлагал: может быть, сделать какое-то объяснение между ними? Но Пети ответил очень верно: это ослабит движение. Сделает сюжет как-то сразу мелодрамочкой.

...Ведь и в повести самое страшное — саркастическая ирония их отношений, полная безлюбовность этой линии. Что Лиза для Германна? Свеженькое личико в окне. Ключ к дверям Графини. Ставка игрока.

— На сцене — «пушкинский Петербург» или более лаконичная декорация?

— Сценограф — де Вальмотт. Он много работал с Пети. Декорации — не «мирискуснические». Но и вовсе не минималистские. Нет «пушкинского Петербурга», есть явное сходство очертаний — но все в этом городе сделано из карт. «Державная столица» — карточный домик. Как и комната Германна. И особняк Графини.

И жизнь — игра, и все эти фасады кажутся неколебимыми до первой бури...

Очень красивые декорации. И костюмы Лизы Спинателли (она делала с Пети свыше тридцати его балетов, а в драме много работала со Стрелером). Балет длится час. Но у Графини, например, — четыре костюма. Это зрелищное действо — со сложной световой партитурой, с яркими сценами кордебалета. ...Возможно, я необъективный человек: мне все нравится, когда я захвачен идеей.

— И идеей «Пиковой Дамы» на музыку Патетической симфонии?

— Да! Когда Пети решительно сказал, что он будет ставить совсем новый балет, не похожий на его давнюю «Пиковую Даму» с Михаилом Барышниковым, и будет ставить на музыку Шестой симфонии, это было многими воспринято тяжело. Но мы с Илзе уже несколько раз говорили об этом: чем больше мы репетируем, тем лучше понимаем, что именно Патетическая, стопроцентно, сюда нужна!

Может быть, потому, что в Шестой симфонии главенствует тема смерти.

Я боюсь, что кто-то из музыковедов воспримет это тяжело. Сочтет, что Пети вольно обошелся с музыкой. Он не купировал ничего. Но части переставил.

— Так родилась партитура «Шехерезады». Из симфонической картины Н. А. Римского-Корсакова. Среди тех, кто возмутился балетным самоуправством Дягилева и Фокина, была и вдова композитора. Но почти век спустя тот балет не утратил силы и блеска. И кажется, что победителей не судят.

— И «Спартак» так же рождался... Если вернуться к балету «Пиковая Дама», я с детства люблю саму оперу (особенно картину «Спальня Графини», эту музыку: тревога, нарастающая тревога и висящая в воздухе смерть). Но ведь по годам «Пиковая Дама» и Шестая симфония у Чайковского очень близки. Все переплетается, все рядом, в некоторых местах Шестой я слышу «Пиковую Даму»: такое ощущение, что прорастает одна и та же тема. Человеку, который слушал то и другое много раз, это сплетение внятно...

— Какую ауру принес в репетиционные залы Большого Ролан Пети, сам — человек-легенда, воплощение «большого света» театральной Европы, человек, помнящий еще довоенный Париж? Пушкинская Графиня знавала Марию-Антуанетту и графа Сен-Жермена. Но те, кого знал хореограф «Пиковой Дамы», — для нас такая же легенда...

— Это замечательно, когда в театр приглашают такого мэтра, как Пети! Его балеты, поставленные еще в 1940-е годы, — «Юноша и смерть», «Кармен», «Собор Парижской Богоматери» — уже тогда стали европейской классикой.

Другое дело, что... В теперешнем Большом театре далеко не всех интересует тот факт, что вот перед нами стоит Ролан Пети. Сам. Живой.

Я только чуть-чуть застал в театре «время Григоровича», когда была очень сильная власть руководства. Но и очень сильная дисциплина. Сейчас жуткая дисциплина! Кордебалет ведет себя так, что... Отказываются выполнять какие-то движения, говорят: «Мы этого не можем. Переставьте».

Но на репетициях с Илзе, со Светой Лунькиной, со мной Пети необыкновенно обаятельный человек. И совершенно как Галина Сергеевна Уланова — он никогда не повышает голоса. Даже если ему что-то в тебе не нравится. То ли это воспитание, то ли этика того времени... Даже удивительно.

Иногда на репетициях он рассказывает какую-то историю — то о Марлен Дитрих, то про Эдит Пиаф. Я как-то всегда заново понимаю, что он был с ними знаком реально. И меня это всегда потрясает заново!

Так же как, когда я общаюсь с Мариной Тимофеевной Семеновой, всегда ошеломляет мысль: она еще видела императора! (Я уж не говорю о всех тех, кого она видела потом.) Конечно, это люди из какого-то другого измерения...

— Продолжит ли Ролан Пети работу в Большом театре? И/или сотрудничество с солистами балета?

— Сейчас есть идея поставить «Юношу и Смерть». Потому что Ролан пообещал, что дарит мне вообще бесплатно десять своих спектаклей.

— То есть Большому театру могут быть подарены права на постановку, скажем, «Собора Парижской Богоматери»?

— Да. Другое дело, что я и раньше просил руководство, говорил, что надо покупать именно «Собор Парижской Богоматери»... но не знаю, пойдут они на это или нет. Я объяснял, что это великолепная музыка Жан-Мишеля Жарра. А также (вздыхает) очень хороший роман Гюго. И, главное, я объяснял: у вас потрясающие танцовщики! Таких танцовщиков, как в Большом театре, нет нигде! И вы не используете их. Почему все разъезжаются? Мы не использованы. Вы все время ставите те балеты, которые нам неинтересны!

...До того был такой же разговор о хореографии Джона Ноймайера. Я говорил: купите его «Даму с камелиями». Смотрите, сколько у вас прекрасных танцовщиков! Музыка Шопена еще не вредила никому. Оформлен спектакль потрясающе. Поставлен потрясающе! Всего лишь надо: достать какую-то денежку (я даже не знаю, насколько большую, — со всеми ведь договариваются по-разному). Приедут ассистенты, привезут эскизы декораций, что-то покажут. И театру хорошо, и им хорошо, и спектакль будет удивительный.

Был такой же разговор о балетах Фокина... Нельзя, чтобы в главном театре России, на его сцене не шли такие спектакли Фокина, как «Шехерезада», «Жар-Птица», «Петрушка». Они обязаны идти! Почему, когда говорят, что нужен детский спектакль, ставят «Белоснежку и семь гномов»? Ребенка надо воспитывать, показывая ему «Петрушку» и «Жар-Птицу»!

Да, музыка Стравинского! Но чтобы ребенок в двадцать лет воспринимал Прокофьева и Стравинского, его же с детства надо приучать к этому. А не к фильмовым озвучкам из Диснея (или даже не Диснея, а позднейшего Диснейленда)...

А балеты Нижинского! Ведь это возможно. Та же «Весна Священная» идет в «Гранд-опера», «Игры» идут, «Послеполуденный отдых Фавна». И ведь очень современный балет: практически вся хореография модерна, хореография ХХ века происходит от «Фавна» и строится на пластике Нижинского...

— Если в Большом будет поставлен «Собор Парижской Богоматери» Пети? Три ведущие мужские партии: щеголеватый красавчик-офицер Феб, неистовый аскет-настоятель Клод и Квазимодо... Кто ваш герой?

— Я бы с удовольствием исполнил все три. Но более всего — Квазимодо. Вроде бы никак не вяжется с амплуа... Но это и есть самое интересное!

— А кого вы видите Эсмеральдой?

— Света Лунькина была бы великолепной Эсмеральдой! Если бы с ней поработал сам Ролан Пети — как он работает с ней сейчас...

Елена Дьякова для сайта "Новая газета"



Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *